Чтение онлайн

– О, вот где ересь... И божий крест лежит на древних томах, сожженью преданных еще в испанской инквизиции!

– Да, - смеялся Корф, счастливый от соседства герцогини, - все, что не уместилось в монастыре, ночует у меня сегодня!

– А четки где?

– На них удобно вешаться, - не унимался Корф.

Анна Иоанновна от учености всю жизнь бегала. Мельком глянула через плечо: рядами - книги, книги, книги...

– На что тебе, барон, столько? Всех книжек не прочтешь.

– Я был бы глуп, - ответил Корф, - прочитав только эти книги, ваша светлость. Да, я понимаю, что наношу богу тяжкое оскорбление тем, что мыслю, но ничего не могу с собой поделать.

– А ты и вправду еретик, - нахмурилась герцогиня. Корф расхохотался пуще прежнего:

– Но еретики необходимы церкви тоже... Иначе на чем бы святая церковь заостряла свои вертела?

Анна Иоанновна чуть не подавилась жирным куском.

– Побойся бога, - растерялась она.
– Ты звал на буженину! Не богохульствуй: сегодня воскресенье - божий день!

– Ах, ваша светлость, - разошелся Корф, - вторая проповедь еще никому не портила аппетита. Прошу вас откушать и запить вином вот этим... Видели ли вы, герцогиня, когда-нибудь пса, нашедшего в пыли под забором мозговую косточку? Если видели, то, конечно, помните, с каким благоговением он ее высасывал...

– К чему ты это мне.., про пса-то? Я буженину ем, а ты про пса мне толкуешь, барон!

– Все мы уподоблены псам, ваша светлость: один высасывает мозг из косточки знаний, другой из косточки дурости...

Левенвольде вдруг резко захлопнул книжные шкафы:

"Какой дурак этот Корф... Разве он не знает нашей герцогини?.."

Лакеи внесли тушки жареных зайцев. Но Левенвольде по-хозяйски отстранил подносы от стола - Не нужно!
– сказал он и поглядел прямо в глаза герцогини. Я сказал: не нужно, ваша светлость, ибо зайчатина, как учат нас "Салернские правила", возбуждает нескромные желания, а сегодня воскресенье - божий день. Бирен послушал бой старинных голландских часов.

– Еще метать?
– спросил, собирая колоду.

– Уже не нужно, - зевнул Кейзерлинг.
– Разве ты не слышишь? Сюда мчатся кони - герцогиня уже возвращается из Прекульна...

Брякнул колоколец и замолк. Забегали лакеи с факелами, освещая дорогу к замку, и Бирен швырнул карты в камин.

– Ты, Кейзерлинг, ты...
– закричал в восторге.
– Ты самый умный на Митаве!

Сухо трещал паркет под грузным шагом Анны Иоанновны. Гневно дыша, она проследовала в детскую, развернула из пеленок своего любимца - грудного Карлушу.

– Ребенок-то обхудился, - заметила по-русски.
– И никто не доглядит, стоит мне отлучиться.

– Няньки отосланы, - сжалась Биренша, - уже все спят.

Анна Иоанновна выдернула мокрые пеленки из-под младенца, с размаху хлобыстнула ими горбунью по лицу.

– Могли бы и сами, сударыня, - добавила по-немецки. Бирен стоял в дверях терпеливо ждал.

– Пойдем, - велела ему герцогиня.
– Уже час поздний...

За стенами замка вдруг заржал стоялый жеребец. Попадая след в след Анне Иоанновне, по узкому тайному коридору Бирен уходил за герцогиней Курляндской во мрак, в камень, в духоту спален.

Утром он спросил Кейзерлинга:

– Добрый друг, ты разве колдун?

– Нет, не колдун. Но я хорошо знаю Корфа и.., нашу герцогиню. Корф закоренелый безбожник, а наша Анна боится ереси...

В эти дни астролог Фридрих Бухер рассматривал стечение планет над Митавой и опять нагадал Анне судьбу русской царицы.

– Ты пьян!
– смеялась Анна.
– Бухер, сознайся - ты пьян?..

Это правда: Бухер был пьян, в чем и сознался.

Глава 11

Деньки над Москвою - серенькие. Мглистые. Туманит. Скрипят шлагбаумы на заставах - едут дворяне. Прут в сенцы к московским сородичам поросят в мешках, катят на крыльцо анкерки с медом. Прижимая к пузу, тащат дворяне сулеи с домашними наливками.

Тесно стало на Москве и обидно. Куда ни придешь, где ни послушаешь, везде одно говорят:

– Государь-то невесты не жалует. Как в Лефортове затворился, так и не смотрел ее ни разу.

– Да и невеста-то - лукава и неласкова. Мне большак мой сказывал, что Долгорукие сомлели: царь лишил их милости прежней.

– Как бы свадьба не кувырнулась! Ехали мы, тратились...

– Все едино, где исхарчиться... Племяшек, наливай! И то правда: Долгорукие засели во дворце Головинском, а Петр их чуждался. Принимал только князя Ивана - дружба меж ними еще детская, приязнь наивная... Явился Иван к царю - весь в слезах и обидах горьких:

– Поносные вирши на себя имею. Антиошка Кантемир, из господарей молдаванских, на меня, государь, хулу изблевал. А по Москве читают скверну его и злобятся... Честь ли?

– Чти, - разрешил отрок.

Иван Долгорукий прочел царю по бумажке:

Не умерен в похоти, самолюбив, тщетной

Славы раб, невежеством наипаче приметной,

На ловли с младенчества воспитан псарями,

Как, ничему не учась, смелыми словами

И дерзким лицом о всем хотел рассуждати?

– Не ел бы редьки, Иванушко, так и не рыгалось бы тебе, - ответил император.
– Сказывала мне бабушка: лжа - что ржа. Верю! А что, братец, ты с младенчества псарями воспитан, так обо мне эдак тоже сказать можно... Из песни слова не выкинешь.

– Ваше величество, - вспылил куртизан.
– Всем на Москве не переломать ноги, чтоб умолкли... Как быть-то? Петр потер лицо, посмотрел сквозь пальцы:

– Так и быть: на иордань подниму тебя по гвардии выше.

Куртизан даже не обрадовался. Катька говорила теперь так, родни уже не стыдясь: "По свадьбе моей с царем быть Ваньке в Низах самых!" - А в Низовом корпусе плохо: там болота Гиляни, на них розы цветут персидские, но розам тем не верь - под ними гниль и лихорадка. Кусит клещ тебя, и готов раб божий: понесут вперед пятками... До чего же много мрет на Низу русского люда!

На выходе от царя столкнулся князь Иван с Иогашкой Эйхлером, обнял музыканта ласково.

– Тезка чухонская, - сказал ему.
– Пока я в случае пребываю, торопись жар сгрести. Будешь в чине и ко шляхетству причислен. Целуй руку мне, да не забудь добра моего Затрубил на дворе рожок. Залаяли собаки. Топоча сапожищами, придворных расталкивая, бежал до царя егермейстер Селиванов:

– Ваше величество! Я не сплоховал: эвон, мужики дворцовы логово волков обложили... Вас ждем!

Петр легко и бездумно сорвался с места, кинулся в седло. И помчал царь за Рогожи - травить волка... Серый снег летел косо. Волк матерый, видать: уходил он в хитрости, коварно петляя. По кустам заметывал. Петр долго гнал лошадь, но след зверя потерял. Стал людей звать - ему никто не ответил: отбился.

– А и ладно, - сказал, пустив коня шагом... Москва угадывалась вдали сумеречным блеском колоколен, сизыми дымами, вороньим граем. Въехал император в деревню, и горазд некстати въехал. Мужики как раз тащили гроб из избы - одно корыто другим прикрыто. И тащили не в дверь, а через окно, дабы смерть запутать.. Петр подскакал, снял шляпу.

– Кто помер?
– спросил.

– Девка.., кривого Пантелеича дочь.

– От хвори, видать?

– Воспа...
– загалдели мужики.
– Она, тошная! Наступала на деревню мгла. От леса уже скакали доезжачие - царя сыскивали, чтобы на Москву ехать.