Чтение онлайн

Мутно слезилось бельмо в глазу фельдмаршала.

– Нет, не напрасно роптает Москва!
– заговорил князь Василий Владимирович.
– Двенадцать тыщ холопьих дворов получил ты, князь Алексей, от царя... А за што? Может, трактамент выгодный заключил? Или в войнах ироикой упражнялся? Или доходы государства нашего бедного ты преумножил? Какую пользу принес ты?

Брат фельдмаршала - Михаил Долгорукий (губернатор Сибири), что прибыл из Тобольска свадьбу играть, кулаком по столу рубанул в гневе:

– И княжество Козельское, что в Силезии от Меншикова бесхозным осталось, на кой ляд оно тебе? Даже в Горенках своих порядка не умыслишь, а уже в Силезию залезаешь? Худые, князь Ляксей, слухи идут: будто ты, по примеру покойного Меншикова, еще и титула князя Римской империи домогаешься? Так или не так?

Дядька царя от нападок Владимировичей заикаться стал:

– А че-че-чем я Меншикова хуже? Он породил невесту для царя, и я породил. А что мне руку люди целуют - так вам, братики, просто завидно стало. Оттого и грызете меня!

Василий Лукич руку поднял, споры прекращая.

– Торопиться свадьбою надо, - сказал веско.
– Кольцо еще не кандалы, а жених - не каторжник... Как бы не сбежал царь от Катьки нашей! Недаром по ночам к тетке своей, Елисавет Петровны, в слободу Александрову ездит. А что он там делает? Еще привалится к ней, к тетке-то... Не дай бог! Девка она сладкая, недаром солдатами вся облипла, словно пряник мухами...

– В монастырь ее, - загалдели кругом.
– В монастырь Лизку!..

Свадьба царя была назначена на 19 января следующего, 1730 года. Москва шумными пирами праздновала свадьбу загодя. Отовсюду, из самых глухих деревень, утопая в сугробах провинций, ползли по дорогам России возки, колымаги и сани.

Не только знать - мелкотравчатые тоже копились на Москве табором, и здесь их сразу шибали генеральною сплетнею:

– Долгорукие-то, Нефед Кузьмич, совсем Русь под себя подмяли... Как бы нам, шляхетству, насилия какого от них не стало! Фамилия-то ихняя, сам знаешь, весьма велика...

– Того не допустим. Нас, маленьких да сереньких, больше!

***

Герцог де Лириа, кутаясь в жидкий мех, отогревал за пазухой собачонку-трясучку, писал скоро, без помарок, решительно:

"...батальон гвардии еще находится наготове вблизи дворца и держит караул в комнатах, в которых живет фаворит. Изо всего этого высокий ум моего короля поймет не только то, что в этом браке руководит единственно честолюбие (царь-мальчик отдается в руки Долгоруких без понимания сущности дела и с безразличием), но и то, что князья Долгорукие боятся народа, привычного к заговорам и возмущениям..."

Собачка выставила мордочку, нюхнула ароматное жабо хозяина.

– Сю-сю, моя прелесть, - сказал ей герцог де Лириа.
– Какой негодник этот король, что заслал нас в эту ужасную страну!

И стал писать далее - о цесаревне Елизавете Петровне:

"...красота ее физическая - это чудо, грация ее неописанная, но поведение с каждым днем все хуже и хуже. Принцесса Елизавета без стыда совершает вещи, которые заставляют краснеть даже наименее скромных".

Глава 10

Александрова слобода - место страшное, народом проклятое. Лютовал здесь царь Иван Грозный, жег людей на огне, нагишом гонял их по снегам, и плясали здесь опричники - в вое и смерди. Отсюда Грозный пошел кровь пролить в Новгороде, здесь принимал послов иноземных, здесь женил сына на Сабуровой, здесь он посохом убил сына, здесь и сам подыхал в страшных муках...

Но все забылось с тех пор, как цесаревна Елизавета получила слободу в вотчину. Перед окнами дома ее - площадь, где базар, а там ветлы шумят и, качели взлетают Соберет она баб да девок, обнимет Марфу Чегаиху, подругу деревенскую, и поют - до слез. На святках ряженые придут - угощенье бывает: пряники-жмычки, стручки цареградские, орехи каленые, избоина маковая. А коли выпьет царевна, то подол подберет да пойдет вприсядку Был при Елизавете и придворный штат, как положено Даже свой поэт был - Егорка Столетов, музыкант и любовных романсов слагатель. Сядет он вечерком за клавесины и поет:

Ох, рана смертная в серцы стрелила,

Ох, злая Купида насквозь мя пробила...

– Да замолкнешь ли ты, скверна худа?
– кричит Елизавета.
– Алешенька, друг милый, дай ты ему по шее... Чего он воет?

Алешенька - новый друг цесаревны. С тех пор как Сашку Бутурлина в Низовые полки выслали, пошла любовь горячая от сержанта Алексея Шубина, помещика села Курганиха, что в шести верстах от слободы Александровой...

– Тоска-то какая, господи!
– жаловалась Елизавета по вечерам.
– И куда ни гляну, одни рожи каторжные вижу...

В самом деле - и Егорка Столетов и Ванька Балакирев были драны еще при батюшке крепко, в Рогервике сиживали, из моря камни доставали и в бастионы их складывали. Елизавета обоих (и шута и поэта) не шибко жаловала.

– Изюмцу хочу, - капризничала.
– Изюмцу бы мне!

– А где взять-то?
– вопрошал Шубин.
– Я не побегу... Эвон сколь бездельников по лавкам лежат. Пусть Егорка и стегает!

– Я, - обиделся Столетов, - весь в думах пиитических пребываю. Мне то неспособно. Пусть Балакирев лупит, ноги-то бойкие!

Иван Емельянович Балакирев, услыхав, что его посылают, пихнул с лавки Лестока - хирурга цесаревны:

– Отъелся, как свинья на барде. Сбегай, или не слышал?.. Тебе, французу, не впервой на собак наших сено косить!

Жано Лесток продел ноги в валенки. Побежал - принес изюму, вина, пряников. Снова раскидал валенки, один туда, другой сюда.

Цесаревна взяла изюминку, а Шубин рот открыл.

– Чай, сладкая попалась, друг мой Алешенька? Балакирев, распахнув мундир полка Семеновского, гоголем прошелся через светелку:

– Чай да кофий - не к нутру: пьем винцо мы поутру.

– Коли делать нечего, - подхватил Шубин, - допиваем к вечеру... Разливай! Пьем да людей бьем.

Балакирев кулак поднес к носу Егорки Столетова.

– А кому это не мило, - сказал, - того мы - в рыло!

– Сядь, Емельяныч, - велела Елизавета.
– От тебя у меня голова трескается и в глазах рябить стало...

– Я сяду, царевна-душенька. Ныне я, опосля каторги, тихий стал. Ныне мной - хоть полы грязные мой: сам выжмусь!

Забулькало вино. При сиянии свечей медью вспыхивали рыжие волосы цесаревны. Приплюснутый нос ее дрожал от смеха. Сидела среди мужчин в штанах солдатских, ногами болтая. Хмелела.

– У княжны Катерины, - рассказывала, - на животе вот такое пятно. И на месте видном. То не к добру ей , приметно!

– А у вас?
– спросил Лесток.
– Где у вас пятно? Елизавета в лоб хирургу медовым пряником - тресь.

– Знаешь - так молчи! Не про тебя растут мои пятнышки...

Прямо с мороза, в санях продрогшие, ввалились еще двое гуляк. Алексей Жолобов - президент штатс-конторы и Петька Сумароков, что ходил в адъютантах у графа Ягужинского.