Чтение онлайн

Они арестованы, говорит мать. Матери он сказал все. Она сказала отцу. Отец ничего не говорит; поседел сильно; придет и сидит молча, и часто выходит покурить. И у матери показалась седина, в прошлую встречу Геннадий заметил и сказал ей. Она провела рукой по своим подстриженным волосам, заложила прядку за ухо и сказала: "Наплевать!" А у него сжалось сердце. Он взял ее маленькую крепкую руку, поцеловал и заплакал, - они были вдвоем.

– Ну, поплачь. Ну, поплачь. Слабенький стал...
– шептала она, быстрыми движениями гладя и прижимая к груди его голову. И у самой лицо было залито слезами...

Она говорила с прокурором. Суд над Цыцаркиным, Изумрудовым и их сообщниками будет, вероятно, в январе. Прокурор сказал - Геннадия вызовут в качестве свидетеля... Но могут и посадить, если поверят Цыцаркину, Изумрудову и Малютке, что Геннадий участвовал в их преступлениях. К этому Геннадий внутренне готов.

Он думает, думает... Передумывает все, что может быть, и все, что было. Знакомые лица вдруг по-необычному предстают перед ним, и он всматривается в них с удивлением...

Зина, например. С утра она появляется возле его койки вооруженная градусником, шприцем, мензуркой с лекарством, безответно выносящая его капризы и грубости, дрожащая за его жизнь, - похоже, ни дня не отдохнула Зина за эти два месяца, - что же такое Зина, что такое Зинина привязанность, какое он на эту привязанность имеет право?..

Юлька приходит, сестра. Ему по-прежнему не о чем говорить с нею, говорит она - о своих делах, об его здоровье, - и при этом на глазах у нее слезы, а в упрямой складке ее губ он читает: "Геня, мне тебя ужасно жалко, ужасно; но я все равно была права. Все равно тебя надо было выгнать. Если ты опять начнешь то же самое, я опять скажу, что тебя надо выгнать". И Геннадий больше не обижается, с угрюмой усмешкой он опускает голову перед Юлькиной непримиримостью...

Мать бывала у него каждый день; отец - всякий раз, как приезжал из рейса. И Андрей заходил вместе с Юлькой, и тетка Евфалия, и Марья Федоровна Акиндинова заглянула однажды.

Наведывались приятели - он принимал их сухо, их неумные и несмешные остроты сердили его: острят, как нанятые; тут у человека жизнь зашла в тупик!..

Лариса и Саша не проведали его ни разу, не передали привета, ничего.

О Ларисе он не думал: нашла себе новое счастье - ну и слава богу... Но Сашу как-то увидел во сне. Содержание сна забыл, едва проснулся, но осталось впечатление, он взволновался и попросил Зину, чтобы Саша пришел. Саша не спешил откликнуться на приглашение, пришлось, должно быть, Зине поуговаривать и поплакать, а когда он появился, Геннадий испытал только неловкость - впечатление от сна уже сгладилось... В белом больничном халате, туго напяленном на плечи поверх пиджака, высокий, возмужавший, Саша показался Геннадию богатырем; а новое, затаенно-счастливое ("с чего бы?..") выражение его лица было неуместно. Впрочем, это выражение исчезло, едва Саша увидел Геннадия.

– А, здорово, - пробормотал Геннадий.

– Здравствуйте, - явно через силу сказал Саша.

– Садись, - Геннадий кивнул на табуретку. Саша неловко сел. Руку не протянул ни один.

– Как ты там?
– спросил Геннадий после паузы.

– Да так. По-старому. А вы как?

– Да ничего.

– Поправляетесь?

– Угу.

– Хорошо, - неопределенно произнес Саша.

Еще помолчали. Саша спросил, томясь:

– Курить здесь нельзя?

– По коридору направо курилка.

– Вы не хотите курить?

– Мне нельзя.

– А!

В таком роде тянулся никому не нужный разговор. Саша достал папиросу, долго мял ее в пальцах, потом с силой дунул в мундштук, решительно вскочил, простился и ушел.

Внизу, в раздевалке, его окликнул женский голос:

– Саша!

Он узнал пожилую женщину, которая отворила ему дверь, когда год назад он приходил на Разъезжую; он догадался, что это мать Геннадия.

– Ты был у Гени?
– спросила она обрадованно.

– Да, - ответил он и добавил: - Здравствуйте.

– Здравствуй, - сказала она и ласково, горячо сжала ему руку. Наконец-то мы с тобой познакомились.

Седой, красивый человек в железнодорожной форме подошел и сказала Саше:

– Угости папироской.

Саша протянул ему коробку.

– Это Леонид Никитич, Генин папа, - сказала мать Геннадия.

– Где работаешь?
– спросил Леонид Никитич.
– Тяжело? Ничего?.. Ну и как материально?
– Они поговорили о Сашиных заработках.
– Это ты молодчина, что приобрел специальность. Великое дело. Какую шутку судьба с тобой ни пошути, а ты имеешь специальность, и ты себе хозяин. Меня сколько раз хотели выдвинуть по профсоюзной линии - не пошел, не хочу: мне лучше нет, как на паровозе.

– Саша, - сказала мать Геннадия, - ты приходи к нам.

– Да-да-да, - подтвердил Леонид Никитич, - имей в виду, как какая беда или нужда - валяй к нам без всяких.

– И без беды, и без нужды; просто приходи, мы рады будем, - сказала мать Геннадия виноватым голосом и на прощанье еще раз крепко, нервно пожала Саше руку. Он поблагодарил с недоуменьем: зачем он к ним пойдет, что ему у них делать? У него своя жизнь...

В эту трудную зиму, когда чуть не каждый день приходилось из-за метелей прерывать работу, к Саше пришло самое первое, самое чистое, самое лучезарное счастье, какое бывает только в ранней молодости: Катя с ним ежедневно на его "верхотуре", он едет на постройку и знает, что там его встретят Катины глаза.

О, он не ждет, что она его немедленно полюбит: за что ей его любить, за какие-такие заслуги? Вот, если он когда-нибудь станет красивым, с высшим образованием...

Но она к нему чуткая: один раз Саша достал папиросу, а спички, по обыкновению, кончились. Она увидала, крикнула: "Ребята, спички бригадиру!"

Другой раз взяла коробок из Женькиных рук, сама зажгла спичку и подала огоньку, закрывая его ладонями от ветра. И при этом улыбнулась Саше.

Он видел ее сегодня и завтра увидит с утра...

Заботиться о себе ему приходилось самому: мать жила в больнице... По дороге домой Саша зашел в булочную, купил хлеба, на ходу отламывал куски и ел... "Ребята, спички бригадиру!" - сказала она. "Ребята, спички бригадиру!" - сказала она...

Новость: Акиндинов покидает нас. Он был вызван в Москву и вернулся с новым назначением: далеко-далеко, в краю, где зреют цитрусы, ему поручено некое грандиозное предприятие. Оно еще не вступило в строй; все там нужно создавать с самого начала: и кадры, и культурные жилища, и бани с пальмами.

Задача по плечу Акиндинову: какие масштабы!.. Он торопит Марью Федоровну со сборами. Зачем тащить с собой столько барахла. Брось; раздай; едем.

Ему уже мерещится пуск нового завода, мерещится городок, который он там построит, - в восточном стиле городок, с висячими галереями и крытыми дворами; тысяча и одна ночь - водоемы, цитрусовые рощи... Всей душой он тянется туда, к задуманному, непочатому... В то же время - грустно. Расставаться грустно. Торжественный и растроганный, обходит он цеха. Эта прекрасная сила созидалась при нем, под ревнивым и требовательным его руководством. Из каждого уголка на Акиндинова глядят его счастливые и трудные годы. Свою страсть, свои усилия, восторги, гнев, разочарования громадный кусок себя он оставляет тут.