Чтение онлайн

Его ждали. Хотя в приемной были люди, но секретарь встал, едва Чуркин показался, и открыл перед ним дверь, так что Чуркин пронесся в кабинет без задержки.

Ряженцев стоял у окна, руки его были заложены за спину, пальцы крепко сцеплены.

– Здорово, - хлопотливо сказал Чуркин, бросаясь в кресло и доставая папиросы, - что случилось?

Ряженцев шагнул к нему и остановился, держа руки за спиной и глядя в пол. Без предисловий и пауз он сказал:

– Следственными органами разоблачен Борташевич.

Откинув голову, сведя брови, Чуркин продолжал встревоженно смотреть на Ряженцева. В одной руке у него была незажженная папироса, в другой коробок спичек. Ряженцев глянул на него, еще больше нахмурился и отвел взгляд.

– Как?..
– спросил Чуркин и вдруг понял и встал.

– В чем разоблачен?
– спросил он другим голосом, тоже ясным и жестким, как у Ряженцева.

– В воровстве, - кратко и беспощадно ответил Ряженцев.
– Прочтите.

И, перейдя к столу, перебросил Чуркину докладную записку прокурора.

Чуркин взял бумаги, сколотые скрепкой, и стоя стал читать.

Он читал медленно и соображал плохо. Только физически ощущал непоправимую беду. Впоследствии ему казалось удивительным и ужасным, что он, друг Степана Борташевича, не возмутился словами Ряженцева, не швырнул бумаги обратно, не крикнул: "Клевета, не верю, не может быть!" Он поверил в беду сразу, еще не получив доказательств и даже не разобравшись толком, что за беда. Или он так верил Ряженцеву, или в то мгновение, как Ряженцев произнес свои страшные слова, какой-то второй, внутренний голос сказал Чуркину, что это может быть, что это правда, которую придется принять и перенести.

Прочел страницу. Написано было сжато, корректными словами информации. Готовился повернуть листок, когда со всей наглядностью до него дошел чудовищно постыдный смысл прочитанного, - ему стало тошно, он снова сел.

Дочитал и тихо положил бумаги на край стола.

Ряженцев сказал:

– Милиция убеждена, что сегодняшнее ночное дело тоже состряпано этой шайкой.

– Какое дело?
– спросил Чуркин хрипло.

– Покушение на Куприянова.

– Как!
– сказал Чуркин.
– Что ты говоришь! Борташевич убил Куприянова?!

– Да нет, - сказал Ряженцев с отвращением.
– Борташевич у них играл особую роль... Ты же читал. Покровитель с партбилетом в кармане. Дошло до тебя? Грабили и государство, и потребителей, то есть народ. А он покрывал...

Ряженцев подошел к столу и сел на свое место.

– Я первый, - сказал он, тяжело опустив большую светловолосую голову, - несу ответ за то, что дал негодяю обманывать партию: не всмотрелся в его жизнь, не распознал ложь... Но ты, Кирилл? Ты же там бывал...

– Да разве можно было подумать!..
– с отчаянием сказал Чуркин, осекся, покраснел до сизо-свекольного цвета и так же быстро побледнел, стал серым и старым.
– Ты и меня подозреваешь?
– спросил он прямо.

Рука его с папиросой, лежавшая на столе, задрожала, и, чтобы скрыть дрожь, он скомкал папиросу и зажал в кулаке.

И Ряженцев начал краснеть. Его широкое лицо под светлыми, прямыми, гладко зачесанными волосами медленно наливалось краской. Рот был сжат казалось, Ряженцев молчит, чтобы не сказать лишнее.

– Если бы я тебя подозревал, - сказал он, не сдержавшись, тихо и страстно, - как ты думаешь - я бы так с тобой сейчас разговаривал?! Я не мог бы с тобой так разговаривать! Не вздумай истерику закатить, председатель горсовета, не к лицу это нам с тобой!.. Но все-таки помни, что ты дал мерзавцу себя провести! Помни, что какие-то голоса обязательно скажут: "Один приятель за решеткой, а другой возглавляет в Энске советскую власть". Не любит народ таких промахов!

Чуркин поднялся, отошел к окну и стал к Ряженцеву спиной. Он не мог бы сейчас выйти из кабинета... Знакомый робкий вскрик паровоза донесся с улицы. Это проходила мимо городского парка "овечка", таща вагоны на ремонтный завод "Красная заря". На мгновение душа Чуркина отозвалась на этот призыв привычной досадой и привычной заботой: "Ах, черти, и когда я их заставлю убрать отсюда это безобразие!" Но сейчас же он вспомнил о главном - о том, что человек, которого он много лет любил и в которого верил, умер для него - хуже чем умер...

...Чуркин вышел из горкома на площадь Коммуны. Потеплело; дождь моросил мелкий. И этот мягкий, прихмуренный денек, и тихий несердитый дождь, и тысячи раз виданные, спокойные линии домов вокруг площади показались Чуркину мрачными и трагическими, как знамение происшедшей с ним катастрофы. Он вспомнил, как несколько месяцев назад они вышли из этого подъезда вместе с Борташевичем, это было, когда исключали проходимца Редьковского, Борташевич хорошо говорил на заседании. "Как он мог так лгать! Как может человек так лгать!
– с мукой и омерзением думал Чуркин; душа его кровоточила.
– Партии лгал, людям всем лгал... семье... Семья, семья!" Ему представилась Надежда Петровна, он по-новому увидел ее нарисованные брови и закрытый рот, произносящий "гум, гум, гум", увидел маску вместо лица, ужаснулся, откинул прочь, - эта переживет, эта знала, уж если Степан лгал, то такая тем более сумеет налгать, Нина словно чувствовала, терпеть ее не могла, - как же он-то, Чуркин, не видел, что у нее не лицо, а маска?.. Знала, знала! Но дети, неужели дети?.. Нет, нет! Несчастные, обманутые дети, преданные родным отцом!..

В горисполкоме ничего не знали, кроме того, что Чуркин пошел к Ряженцеву. Но все подняли головы и переглянулись, когда через комнаты, ни на кого не глядя, прямой деревянной походкой прошел Чуркин, несчастный, серый, больной, постаревший за один час на десять лет.

Это происходило в Катин день рождения - дата, всегда торжественно отмечавшаяся в семье Борташевичей. План празднества был таков: званый обед - для Катиных институтских друзей; потом большой вечер с танцами, ужином, мороженым, коктейлями и всем, что полагается. Тетя Поля и Марго не могли управиться с такой программой вдвоем; была приглашена официантка из ресторана.

Утром Борташевич нежно поздравил дочь, вручил подарки, обещал быть дома пораньше, а затем отправился в универмаг. К горторгу, особенно к своему кабинету в горторге, чувствовал после приезда тоскливое отвращение и старался бывать там как можно меньше. Лицезреть сообщников стало нестерпимой пыткой... В универмаге запретил директору Изумрудову - хорошо воспитанному, изящно-почтительному жулику, выписанному сообщниками из Краснодара, - сопровождать его, сам обошел отделы, беседовал с продавцами и покупателями. Только к трем приехал в горторг. На лестнице ему повстречался секретарь партбюро Хмельницкий. Вчера Хмельницкий спрашивал у него, когда можно поставить на партийном собрании доклад руководства о перспективах торговли в Энске. Борташевич обещал подумать. Теперь он остановил Хмельницкого.

– Товарищ Хмельницкий, - кивнув, сказал он с видом человека, вспомнившего между тысячей важных дел о тысяча первом, - ставьте доклад на ближайшем собрании. Я приготовлю.

Хмельницкий, молодой человек в очках, с выдержанными манерами, посмотрел на него и пошел вниз, не ответив, - и это поразило Борташевича ужасом. "И не поздоровался. Такой вежливый, и не поздоровался. Боже мой, боже мой, он не поздоровался! Задумался он, или... или... это уже случилось?" Борташевич ощутил, как больно повернулось сердце и как волосы пошевелились надо лбом, словно на них подули. "Вдруг - случайность: думал, что уже виделись сегодня, и не поздоровался, это бывает... А почему не ответил насчет доклада? Боже мой, боже мой... Да или нет?"