Чтение онлайн

– Устрой меня... пожалуйста!
– повелительно п о п р о с и л а Катя, сверкая глазами.

– Дело твое, - сдержанно сказал Сережа.
– Но это не линия поведения человека. Это линия поведения страуса.

Катя не ответила и вышла... Минула неделя, и вот Катя встала по будильнику в шесть утра; еще не рассвело. Она надела приготовленную заранее рабочую робу: мальчиковые ботинки, стеганые штаны и ватник; на штанах внизу были тесемки; она аккуратно завязала их у щиколоток. В ботинках мужского фасона было легко и удобно ногам. "Кто узнает?.." подумала Катя, надев ушанку и взглянув в зеркало; из зеркала хмуро и вызывающе глянул на нее стройный чернобровый мальчик... Она засунула в карман завтрак, завернутый в газету, и сбежала по лестнице, по-мальчишески стуча широкими низкими каблуками. За эту неделю она дважды побывала на постройке и знала, как это выглядит и что ей придется делать.

Стояла ночь, горели фонари. Весь город - мостовые, тротуары, крыши, карнизы домов - был покрыт чистым, свежим, голубоватым, словно синькой подсиненным снегом. Много было прохожих: мужчины и женщины выходили из ворот и подъездов; снег вкусно похрустывал под ногами. Звеня и сияя, прошел трамвай, крыша его была тоже в снегу и на буферах снег. Вагоны были полны людьми - первая смена ехала на работу. И Кате стало радостно и светло, что и она в этом могучем людском потоке. Она погналась за отходящим автобусом и на ходу вскочила на подножку.

Под фонарем стоял человек в брезентовом макинтоше поверх полушубка, в руках деревянный чемодан и толстый портфель, - типичный сельский командировочный, который только что приехал и направляется в Дом колхозника... Он во все глаза смотрел на Катю; проезжая мимо - одной ногой стоя на подножке, - она узнала его: колхозный агроном, тот, что давным-давно, летом, был в нее влюблен... Она кивнула ему дружески. Ее возмущение против него было такое ничтожное, глупенькое... Приятно, что в это торжественное для нее утро увидел ее и узнал знакомый рабочий человек.

Чуркин уходил в отпуск. Нина-жена приехала, Чуркин встретил ее на вокзале. Всегда это было счастьем: поезд медленно подходил, Чуркин с бьющимся сердцем шел по платформе, жадно ища ее лицо в окне вагона. И всегда милое лицо, обветренное и оживленное, показывалось в другом окне, не в том, на которое смотрел Чуркин; Нина стучала в стекло, Чуркин вздрагивал и видел ее - а потом стоял у вагонной подножки, мешая пассажирам выходить, и не мог дождаться, когда же выйдет она. Она выходила наконец, они целовались быстрым ("черновым", говорил Чуркин) поцелуем, он брал у нее чемодан, она знакомила его со своими товарищами, и в толпе товарищей и носильщиков они шли к выходу, и Нина говорила радостно:

– Ты ни капельки не изменился!

А Чуркин в первые минуты ничего говорить не мог, только смеялся.

И в этот раз он ждал ее у вагона и наклонился - поцеловать, но она отшатнулась и сказала испуганно:

– Что с тобой? Ты болен!

У него был измученный вид, доктора гнали в санаторий, - вот теперь поедем вместе, заездился действительно, отдохнуть необходимо...

– У тебя неприятности!
– сказала Нина, заглядывая ему в глаза.
– Что случилось?

Но Чуркин не сказал, не хотел отравлять встречу тяжелым разговором. Он завез Нину домой и поехал в горисполком - сдать Дорофее дела на время отпуска.

Словно пуля, которую пустил в себя Борташевич, рикошетом ударила в Чуркина - такую боль и слабость чувствовал он после того несчастного дня. Невозможно, неслыханно оскорбительным казалось ему, что он, так близко стоявший к Борташевичу, попался на удочку этой лжи и любил и уважал человека, который ежеминутно предавал и топтал все, что ему, Чуркину, дорого... "Я к нему шел с открытой душой... а он, должно быть, надо мной смеялся со своей Надеждой Петровной!" Все отметили, что Чуркин после этой истории стал сух и замкнут, говорил только о делах и взглядывал на людей острым подозрительным взглядом - и некоторые от этого взгляда смущались...

Передача дел заняла не много времени: Дорофея была в курсе текущей работы и перспектив, сосредоточенна - понимала с полуслова, Чуркин ничего не должен был разжевывать... "Кажется, все", - закончив, сказал он с угрюмой задумчивостью. Она сказала:

– Еще вопрос: как там дети Борташевича?

– Дети Борташевича?
– растерянно переспросил Чуркин, застигнутый врасплох.
– Да что ж?.. Живут.
– Он покраснел.
– Я точно не знаю...

– Как не знаешь?
– изумилась Дорофея.

Чуркин опустил глаза:

– Мать, говорят, уехала...

– Да! Я слышала! Мерзавка! Там больной мальчик...

– Ну, он мог бы поехать с матерью, - пробормотал Чуркин.

Дорофея пристально посмотрела на него:

– Ты был у них, Кирилл Матвеич?

– Почему я должен у них быть!
– пришел в ярость Чуркин.
– Почему?! Мало мне, понимаешь, неприятностей?

– Да дети при чем!
– вспыхнула Дорофея.
– Дети за отца ответчики, что ли?

– Ну, что ты мне говоришь!
– со стоном сказал Чуркин.
– Зачем ты мне это говоришь! Ты не понимаешь!

Она не понимала. Он не шел к Сереже и Кате потому, что берег себя от страдания этой встречи. Его рана не зажила. Он не мог, чтобы это повторилось... Дорофея разглядывала его так, словно первый раз видела.

– Ну, Кирилл Матвеич!
– сказала она тихим от негодования голосом. Ну, не ждала! От тебя - не ждала! И как это все вместе в тебе уживается!..

Чуркин закрыл глаза и сидел неподвижно, принимая упрек и не отвечая на него, отказываясь отвечать...

– Подумать!..
– вставая, сказала Дорофея.
– Они же тебя, тебя ждали все время... и перестали ждать.

Она повернулась уходить.

– Я пойду!
– сказал Чуркин.
– Я - сегодня схожу.

Не оглянувшись, она вышла. Он остался сидеть как пригвожденный, дымя папиросой. Он не в силах был объяснить ей, что в нем происходит, вот этот страх перед новой болью, - не умел, и стыдно, стыдно...

Дома была Нина, расстроенная, непраздничная - теща ей рассказала, брезгливо говорящая:

– С такой женой этого следовало ждать.

Чуркин сказал, что оставит ее еще ненадолго - ему нужно зайти к детям Борташевича. Нина посмотрела смягченно, уважительно и виновато:

– Зайди, конечно, надо проститься перед отъездом...

Что бы она сказала, если бы знала, что он не видел их с тех пор? Ей это в голову не пришло. "Ждали и перестали ждать..."

Долго он отстранял от себя это. Но, видно, неизбежно было опять войти в этот дом, подняться по этой лестнице, позвонить у этой двери...

Открыла не Поля, не Катя и не Сережа, а чужая женщина, она сказала:

– Их никого дома нет.

Чуркин почувствовал огорчение и облегчение - сразу; и собирался уйти, как женщина сказала: