Чтение онлайн

– Что это?
– спросил Евгений Александрович.

– Это лежало в шкафу, - ответила Катя.

– Это ваши вещи?

– Нет.

– Хорошо, - небрежно сказал Евгений Александрович.

Катя постояла и пошла из комнаты. Уже за дверью услышала яростный воющий крик матери:

– Ду-у-у-ра!!

Катя побежала... Сережа ждал ее, сидя на постели.

– Отдала? Взяли они? Ну, все. Ну, все. Ну, не дрожи.
– А сам дрожал.

– Холодно, - сказала Катя, стукнув зубами.
– Подвинься.
– Скинула туфли и шмыгнула под одеяло. Они обнялись, как когда-то, когда были маленькие.

– А вдруг он умер?
– прошептал Сережа. Катя молчала, закрыв глаза. Катя! Вдруг он умер...

– Не знаю, - прошептала она.
– Не знаю, как лучше...

Из-под век ее хлынули слезы. Сережа закрыл лицо одеялом и тоже заплакал горько. А за дверью стоял Саша, которого так и не выпустили из квартиры, хотя он два раза просился; стоял как на часах - будто караулил то, что осталось от прекрасной семьи Борташевичей.

Глава семнадцатая

КАК БУДЕМ ЖИТЬ ДАЛЬШЕ?

Сахарный, сладкий лег снежок и прикрыл безобразие осени. Белый и чистенький стоит город Энск. Даже поленницы в задних дворах, убравшись пуховыми покрывалами, приняли приятный вид. В новый дом на Точильной улице въезжают жильцы; по молодому снежку подкатывают грузовики с полосатыми матрацами, шкафами, фикусами и детскими кроватками. Магазин внизу уже торгует хлебом, мясом, картошкой и другими жизненно необходимыми продуктами. Хозяйки одобряют, что магазин тут же в доме, не надо ходить далеко... На человеческую радость заходят порадоваться Ряженцев и Дорофея. Они скромно стоят в сторонке и смотрят, как люди соскакивают с грузовиков и вносят свое имущество в распахнутые настежь двери, как дети бегают по лестницам, звеня голосами, и как тут и там появляются на доселе пустовавших, неживых окнах тюлевые и матерчатые занавески. Вот вынимают из кабины грузовика маленькую фигурку, закутанную словно для полярного путешествия. Это старичок, очень старый и хрупкий (кожа на его личике тонка и бела, как папиросная бумага). Поверх зимнего пальто на старичке меховая женская кофта, тесемки шапки-ушанки завязаны под подбородком, а шея вместо шарфа обмотана пуховым платком. Девочка-подросток в лыжных штанах, размахивая длинными косами, стаскивает с грузовика стул, приставляет к стене дома, усаживает старичка и говорит:

– А вы пока, дедушка, подышите воздухом.

И, оглянувшись на Дорофею и Ряженцева, просит:

– Присмотрите, пожалуйста.

Старичок сидит, свесив ноги в валенках, держась за сиденье стула и живо посматривая кругом вострыми глазами. Ряженцев заговаривает с ним; выясняется, что девочка ему праправнучка, а старичку сто два года, рожден в 1848-м.

– Год выхода Коммунистического Манифеста, - замечает Ряженцев, улыбнувшись.

– Совершенно верно!
– отвечает старичок.

Он слышит хорошо и разговаривает бойко. Вид проходящего по двору офицера наводит его на мысль рассказать случайным собеседникам о своем участии в походе под командованием генерала Скобелева, и когда появляется девочка в лыжных штанах и говорит: "Пошли, дедушка", - старичок прерывает рассказ с явным неудовольствием.

– Современник Маркса и Энгельса, - говорит Ряженцев, провожая его взглядом.
– Сколько вмещается в одну человеческую жизнь.

– Порядочно...
– откликается Дорофея. Она стоит исхудавшая и решительная, на скулах горят неровные красные пятна, словно страдание опалило ей лицо. В колечке волос, заложенных за ухо под каракулевой шапочкой, явственно заметна проседь... Ряженцев спрашивает:

– Когда вы принимаете дела от Чуркина?

– Завтра, - отвечает она.

Чуркин уходит в отпуск. С завтрашнего дня Дорофея будет главной ответчицей за город, его хозяйство, за "дом угрозы" в Рылеевском переулке, за устройство всех этих людей, которые ходят по улицам... Бесконечный, благословенный день забот, помогающих переносить горе. Она прямо стоит возле Ряженцева под редкими медленными снежинками, падающими с неба, и смотрит на человеческую радость.

Счастливцы, получившие квартиры в новом доме, покидают свои старые жилища, туда перебираются другие жильцы. Так что новоселье празднуется не только на Точильной, но и на разных улицах, в разных домах. И в квартиру Борташевичей является с ордером горжилотдела высокая худая женщина в длинных болтающихся серьгах и с нею маленький нахмуренный муж. Их фамилия Ефимовы. С собой они привозят только ширму, обитую ситцем в цветочках. Но на площадке черной лестницы столяр Ефимов немедленно устраивает мебельную мастерскую. Много дней дотемна стучит молоток, визжит пила и шипит рубанок, и приходящие с черного хода наносят в кухню на подошвах опилки и стружки. И аккуратная тетя Поля ничего против этого не имеет, потому что она уважает товарища Ефимова, делающего из старых ящиков стулья, столы, табуретки и шкафы. У этой некрашеной новенькой мебели светлый, веселый вид и шелковистая поверхность, и из комнаты Ефимовых вкусно пахнет свежим деревом.

И еще приходят люди с ордером, и еще, - ведь в большой квартире Борташевичей из прежних жильцов осталось только трое: Катя, Сережа и тетя Поля.

В ту ночь, когда Евгений Александрович и его спутники ушли из этой квартиры, у Надежды Петровны сделалась истерика. Красная и безобразная, с искривленным накрашенным ртом, она кричала:

– Разве это дети? Это предатели! Пускай она без стипендии живет как хочет!

Сережа, заснувший было, от криков проснулся и вскочил. Катя, караулившая его, подбежала к двери и заперлась на ключ.

– Ничего! Не слушай!
– говорила она, крепко обняв его.
– Мы с тобой будем!..

А из-за двери неслось:

– Поля, слышите? Не давать им есть!..

"Какой позор!" - с нарастающим отвращением думала Катя... Тетя Поля не отвечала; не слышно было и Марго; забились в щели разрушенного муравейника и сидят тихонько... Надежда Петровна одна металась по квартире. "Тетя Поля уйдет, - думала Катя, - у нее было такое лицо... Сидит сейчас и думает: вот я кому служила..." Вопли Надежды Петровны стали стихать и стихли; тишина наступила в разрушенном муравейнике...

Под утро задремавшую Катю разбудил телефон. Задремав, она забыла о том, что произошло, и, с закрытыми глазами слушая звонки, подумала: "Ах, уже поздно, вон уже кто-то по телефону звонит, я проспала лекцию!" Открыла глаза и увидела ночную комнату, озаренную лампочкой в зеленом колпачке, спящего рядом Сережу - все вспомнила и поняла значение этих настойчивых звонков, которые не прекращались, несмотря на ночное время... "Папа умер". В чулках вышла в коридор, где висел аппарат; не зажигая света, нащупала трубку.

– Я слушаю, - сказала она и не узнала мужского голоса, прозвучавшего в ответ.

– Екатерина Степановна?

– Да.

– Говорит Войнаровский, - сказал он. Она не удивилась - в ту ночь ее ничто не могло удивить.

– Екатерина Степановна, у меня нерадостные вести.

– Умер?
– спросила она и, не слыша ответа, замолчала сама.

Войнаровский сказал:

– Семья может его проводить.

– Хорошо, - сказала Катя. Села на стул и сидела впотьмах, охватив руками колени, до самого утра...

Степана Борташевича схоронили в залитой дождем могиле на Старом кладбище. От Сережи скрыли день похорон. Надежда Петровна не пожелала пойти. Одна Катя шла за гробом.

...Она вернулась с головной болью, разбитая и иззябшая, никак не удавалось собрать мысли... Когда она подходила к своему дому, откуда-то взялся Войнаровский и что-то сказал, она не разобрала, что именно...

– Хорошо, хорошо, - сказала она, чтобы избавиться от него... Дома, переодевшись в сухое, она легла в постель, чтобы согреться.

Вошла тетя Поля, села в ногах кровати и сказала:

– Ехать собралась, и Маргошку берет.

Катя промолчала.

– Как дальше будем жить?
– спросила тетя Поля.

– Как будем жить, - сказала Катя, - так и будем жить. Поступлю на работу...

– Стипендии нет, плохо, - сказала тетя Поля.
– Шутка - триста рублей в месяц. Сергей говорит, если троек не будет, опять станут платить, верно?

– Станут, - виновато подтвердила Катя.

"Я белоручка, разгильдяйка, дрянь", - подумала она.