Чтение онлайн

Его стали класть на носилки. Беспомощны, как у куклы, были ноги в брюках, забрызганных грязью. Тетя Поля, строгая, с поджатыми губами, вынесла одеяло и прикрыла эти ноги.

– Он умер?
– спросила Катя.

– Ранен, - ответил, посмотрев на нее, блондин.

Санитары понесли носилки. Тетя Поля перекрестилась.

– Ушел, - негромко сказал чей-то голос.

Катя вскрикнула и бросилась за носилками. С лестницы доносились голоса и топот.

У двери на лестницу стоял милиционер. Он не хотел выпустить Катю.

– Я поеду с ним!
– сказала Катя и схватила милиционера за рукав.

– Куда поедете, куда!
– сказал милиционер.
– Все равно не пустят в тюремную больницу.

Позади раздался знакомый крик, которым у Сережи начинались припадки. Катя пошла обратно. И только дворники, стоявшие у ворот, да несколько случайных прохожих видели, как в санитарной карете укатил в свой последний путь преступник Степан Борташевич, бежавший от суда народа и партии.

Сережа бился и рыдал в углу коридора, и Саша, растерянный, стоял над ним.

– Помоги мне!
– сказала Катя.
– Поднять помоги. На кровать, на кровать...

Вдвоем они подняли Сережу, перенесли в комнату, уложили, укрыли. "Сережка, Сережка!" - привычно-успокоительно приговаривала Катя... Рыдать он перестал, но его знобило так, что худенькое тело прыгало под одеялом.

– Побудь с ним, - сказала Катя Саше и пошла за грелкой.

Тетя Поля повстречалась в коридоре и сурово опустила глаза. Катя ничего ей не сказала, сама согрела в кухне воду и наполнила грелку. В квартире хозяйничали незнакомые люди. Проходя мимо комнат, Катя видела, что делается. Васильев вешал печати на мебель. У отцовского бюро сидел блондин и вынимал бумаги из ящиков, рядом стояли еще двое, а в кресле сидела мать в своем праздничном наряде. Столовая стала похожа на посудный магазин: разнообразные сервизы, вынутые из шкафов, громоздились на столе и буфете; грудой лежало серебро - официантка его считала и записывала. "Евгений Александрович, - спросила она громко, - а хрусталь считать?" "Считайте, Маша", - ответил из соседней комнаты блондин... Управхоз Иван Семеныч бродил за официанткой на своем протезе, длинные усы его свисали уныло. "Неужели нельзя отложить эту возню, - с отвращением подумала Катя, - неужели так важно непременно сейчас сосчитать ложки, когда человек хотел убить себя..."

– Зачем они тут?
– трясясь, спросил Сережа, когда она ставила грелку к его ногам.
– Что они делают?

Катя подумала: лучше сказать ему сразу. Пусть опять припадок, но лучше сразу.

– По-моему, - сказала она, - они описывают имущество.

– Он умер?
– спросил Сережа совсем так, как давеча спрашивала она.

– Нет, нет; ранен.

Он пристально смотрел на нее лихорадочно блестящими глазами, дрожь его усилилась; Катя встала.

– Сереженька, я еще пойду узнаю. Мне так сказали. Я пробовала его руку, она была теплая, клянусь тебе чем хочешь... Ну, я еще спрошу.

– Скажите мне, как позвонить в больницу, - тихо сказала она блондину.
– Я хочу знать, жив ли он.

Блондин слушал внимательно и холодно.

– Я звонил только что, - сказал он.
– Он жив.

– А... состояние... очень опасное?

– Не выяснено. Мальчику лучше?

– Да.

– Доктора не надо?

– Нет.

Очевидно, бесполезно вторично просить, чтобы он объяснил ей, как позвонить в больницу. Сведения об отце придется получать из третьих рук.

Гордая Катя приняла это со смирением, которое поразило бы ее, если бы она отдавала себе отчет в том, что в ней творилось.

– Жив, - шепнула она, вернувшись к Сереже, и села в безотрадном ожидании неведомо чего. В комнате было тихо, ходьба и разговоры доносились еле слышно, можно бы подумать, что ничего не произошло, просто Сережа нездоров, а Катя зашла его проведать.

– Что ты думаешь?
– спросил Сережа.

Она думала: "Видимо, папа дал себя обмануть каким-то негодяям. Они его втянули в грязь... Может быть, нарочно втянули, за то, что он был беспощаден к жуликам. И теперь он отвечает за них, невинный". Его лицо вообразилось ей, не то чужое, ничего не выражающее, которое лежало там, на полу у ее ног, а живое, родное, любимое с детства, с доброй усталой смешинкой в глазах... "Он, конечно, уже знал, что его втравили и ему отвечать. Потому и хотел застрелиться..." Все это она кое-как, с мукой и бессвязно, объяснила Сереже.

– Ясно, - закончила она, - что нанесен ущерб государству. Потому и описывают. Если окажется, что мало, я пойду работать.

– Я тоже!

– Вообще теперь надо работать. Не ждать диплома.

– Ты совместишь с учебой!
– сказал Сережа.

– Я могу преподавать в школе. Все-таки четвертый курс...

– Можешь быть инструктором физкультуры.

– Да. И выплачивать, понимаешь... Лишь бы он был жив и оправдан.

– Это всё клеветники!
– сказал Сережа, и опять его стало трясти так, что одеяло поползло на пол.

– Ох, Сереженька, ну ради бога!..
– с тоской сказала Катя и натянула одеяло. Он длинно всхлипнул и закрыл глаза. Она сидела на краю постели, глядя на него; бессознательно ее сердце цеплялось за эту заботу... Что-то мешало Кате, что-то вот здесь, рядом, стесняло ее, тяготило и мучило вдобавок ко всему. Она обернулась, ища - что же это такое; увидела Сашу, который стоял в ногах кровати, и отвернулась.

"Как можно на нас сейчас смотреть..."

Саша понял.

– Я просился уйти!
– сказал он.
– Так не пускают!

И в отчаянии вышел из комнаты.

Зашуршал шелк, вошла Надежда Петровна, пышная и деловитая.

– Катя!
– сказала она быстрым шепотом и открыла книжный шкаф. Смотри хорошенько, запоминай...
– Сунула руку за пазуху, что-то достала, зажала в кулак; потянула с полки книгу...
– Лермонтов, не забудь, однотомник...
– Она что-то совала в корешок книги.
– И "Дядя Том"... Ваши книжки не опишут, детям надо что-то читать... Вата есть?
– Катя, не двигаясь, смотрела на мать.
– Ну, платки дай, где тут у Сергея платки носовые? Где платки, я спрашиваю!!
– повторила она ожесточенным шепотом и потрясла кулаком. Катя деревянно поднялась, достала из тумбочки платки, подала. Надежда Петровна рванула платок пополам - раз, другой, побагровела, застонала, платок разорвался; обрывками она заткнула корешок книги с обоих концов.
– Значит, Лермонтов, однотомник, помни. Ну, так. Молчите, дети. (Они и без того молчали.) На черный день. Теперь будет сплошной черный день.
– Она ушла.

"Мы воры", - думала Катя, стоя у тумбочки.

– Что она прятала?
– громко спросил Сережа.

– Лежи, - как автомат сказала Катя.

– Что она прятала?

– Откуда я знаю!

– Мы вообще ничего не знали!
– еще громче сказал Сережа. Он вспомнил, как бил Федорчука и как сказал дежурному в милиции: "Я - Борташевич"; захлебнулся стыдом и спрятал лицо в подушку.

– Ты запомнила книги?..
– спросил он сдавленным голосом.

– Сыну лучше, слава богу, - сказала Надежда Петровна блондину, которого она уже звала Евгением Александровичем и которому несколько раз предлагала пообедать, но безрезультатно.
– Он болен с детства, костный туберкулез, и нервная система не в порядке, а тут такой кошмарный удар... Если бы я хоть на секунду поверила, что Степан Андреич в чем-нибудь виноват, я бы тоже лежала в припадке; но я до того убеждена, что это недоразумение сразу разъяснится...

Евгений Александрович ледяно молчал.

– Я даже, представьте себе, чувствую аппетит. Пообедали бы вместе, но вы поставили это все на официальную ногу... Ведь я могу пообедать, гум, гум, гум?
– спросила она с насмешливой приниженностью.

– Пожалуйста, - уронил Евгений Александрович.

Отворилась дверь, и вошла Катя, неся что-то в сложенных лодочкой ладонях. Красивое лицо ее было бледно, волосы сбились.

Она подошла - Надежда Петровна смотрела на нее с ужасом - и, разняв ладони, неуклюже-бережным детским движением высыпала на стол кольца, кулоны, брошки, которые Надежда Петровна только что прятала в книжном шкафу.