Была страшнее взрывов тишина.Бой смолк, и думал кинооператоро том, как непохожа на парадывеликая и страшная война.Он сам себе сейчас был Эйзенштейн,Довженко, Дзига Вертов и Пудовкин,хотя навряд ли думал о потомках,вытряхивая землю из ушей.А думал он о том, что рвется пленка,что смерть есть смерть, как это ни пригладь,и что актеры смерть играют плохо.Наверно, невозможно смерть сыграть.Усевшись на разбомбленный бугор,на объектив из фляжки капнул водкии уголком засаленной пилоткипривычно с объектива пепел стер.Вздохнул он — подремать бы с полчаса,но тишину поняв лишь как заминку,он камеру проверил на соринку.Нет, все в порядке. Камера чиста.Потом он рассмеялся над собой:привычка та, как при актерских сценах, —от фильмов игровых, от довоенных.Что проверять? Не переснимешь бой.Но вспомнилось нечаянно опятьо съемке заполошной на Ордынке,о давней непроверенной соринке,когда пришлось потом переснимать.А рядом он увидел мертвеца,сидящего спиной к осине странно,и девушки далекой пол-лицанад краешком нагрудного кармана.Должно быть, фото доставал солдат,и пальцы, полувытянув, упали,и вот — глаза ее на смерть глядят,не понимая, как сюда попали.И оператор камеру включил,чтоб этот миг из памяти не стерся,и мураша на фото различил,свой объектив приблизив к гимнастерке.Но пулемет хлестнул по мертвецу,а заодно — и по живому тоже.Лишь камера, качаясь на весу,еще дрожала человечьей дрожью.Свое «Ура!» над степью раскатив,солдаты вновь рванулись в рукопашный,вбегая, как в бессмертье,в объектив,из мертвых рук на землю не упавший…Я — кинооператор твой, история, —иначе бы стихи писать не стоило.Дай бог, чтоб, ненавидя и любя,и после смерти я снимал тебя!В искусстве даже мертвые ведущи,прострелянные пулями насквозь.Проверим на соринку наши души,чтоб все переснимать нам не пришлось!Когда в искусстве что-то есть от рынка,то это так смертельно для него,как будто в кинокамере соринка,сжигающая даже волшебство.А все соринки вместе — это сор,который сжечь в избе — и то позор.Но нет искусства без такой соринки,когда на нас нахлынуло, нашло,и плачем, объясняя по старинке:«Соринка в глаз попала… Ничего…»3 февраля 1980
Беременный мужчина
Перед вами – редкость – мужчина. Вторая редкость – беременный.Страшная тяжесть подкашивает, креня,как будто всем шаром земным забеременел я навсегда, а не временно,и миллионами ног изнутри он толкает меня.Я беременен всеми на свете беременными женщинами,я беременен всеми на свете детьми.Я беременен бомбами, танками скрежещущими,цветами, поцелуями, истлевшими костьми.И меня покалывают изнутри постоянноЭйфелева башня и кремлевские зубцы,и внутри переворачиваются с боку на бок океаныи все материки, как сиамские близнецы.Мои глаза беременны человеческими лицами.Мои уши беременны поющими утренними птицами.Мое сердце беременно всеми сердцами,а что касается головы, то она беременна всеми мудрецами,что ей иногда не мешает быть дурой – увы!Я беременен всеми, кто в мире смеется и плачет.Сам собою беременен я — сам в себя я тихонько пролез.Я беременен каждым потомком, который еще не зачат,Я беременен каждым, кто умер, но еще не воскрес.Бормус, Англия, 3 апреля 1980
«Воскрешение каждого – в каждом…»
Воскрешение каждого – в каждом,а не где-то на небе далеком.Если небо для Воскрешеньяобязательно, необходимо —каждый должен быть каждому небом.Если ходят на исповедь в церкви,почему не ходить друг к другу,исповедуясь в самом тайном?Каждый должен быть церковью каждому.Уверяя, что Бог – где-то выше,в человеке мы Бога теряем.А убийцы, молясь лицемерно,так хотели бы, чтобы исчезлочеловеческое и в Боге!Дайте мне хоть немножко Бога,но который бы был человеком…Бормус, Англия,3 апреля 1980
Лицо Победы
У Победы лицо не девчоночье,а оно как могильный ком.У Победы лицо не точеное,а очерченное штыком.У Победы лицо нарыдавшееся.Лоб ее как в траншеях бугор.У Победы лицо настрадавшееся —Ольги Федоровны Берггольц.3 апреля 1980
Наушники для помидоров
Некая фирма в ходе эксперимента, когда на помидоры воздействовали с помощью классической музыки, добилась поразительных результатов – некоторые помидоры достигли килограммового веса.
Мы удобряем воду для цветовраздробленным в крупу пирамидоном,но мир уже с ума сойти готов:наушники надели помидорам.Им сразу удается растолстетьдо веса в килограмм и даже свышеот удобренья стереокассет,Чайковского на жирных грядках слыша.Пускай вкушает музыку томат,пока он сам под музыку не скушан.Пускай растет, коммерции послушен:так вот в чем польза «Аппассионат»!Так вот какая польза даже в мессе:чтобы томаты прибавляли в весе.Когда смакуешь ты томатный сок,в нем Шуберт заключается, — усек?!На помидор надев колечко лука,венок ты возложил к надгробью Глюка.Томатной пастой заправляя борщ,лицо от звуков Моцарта не морщь!И, полные сознанья правоты,решая, кто поэты, непоэты,уже глядят надменно на цветызарвавшиеся овощи планеты.И цедит помидору помидорво глубине консервативных грядок:«Твой Шостакович – это просто вздор…Побольше маршей… Был бы вмиг порядок!»Искатель выгод в смысле всех искусств,искусство выше всей торговой пользы.Ты сам, как помидор, почти расползся,но лопаешься, ибо тайно пуст.Ты можешь слушать Баха, соловьяи Пугачеву или Евтушенко,но страшновато, если вижу я,что ухо – помидорного оттенка.3 апреля 1980
Баллада о «вероломстве» одного доклада
О времена Литинститута, —вы, как черемуховый взрыв!Вы пролетели, как минута,немногим вечность подарив!В туманах уличек столичныхсветились мы, как фонари,пророки грязненьких шашлычныхи коктейль-холла бунтари…Почти как сам Вургун красивбыл юный сын его — Юсиф.Тогда Володя Соколовбыл тоже юн, высоколоб.И я безвестен был и юн,когда приехал к нам Вургун.Он суджука, вина привез —азербайджанский Дед Мороз.И о поэзии докладпривез, шутя: «Я – бюрократ».Мы были голодны и голы,стихи читая Вургуну,и наши русские глаголыему вбивали в седину.От страшных рифм, аллитерацийи прочих фортелей и штукВургун сумел не растерятьсяи нам подкладывал суджук.И на колени встал Юсиф,отца смиренно попросив:«Упомяни в своем докладеВолодьку с Женькой, бога ради,и я навеки буду рад,что мой отец — не бюрократ…»И, рассмеявшись от души,Вургун, вздохнув, сказал: «Якши!»Пустые лацканы, медалитрясла писательская дрожь.Все упомянутости ждали:и старики, и молодежь.Как упоительно запойнавсепожирающая страсть —или не выпасть из «обоймы»,или бочком в нее попасть.И, как орел седоголовый,азербайджанский Дед Морозс трибуны имя Соколовавдруг не по тексту произнес.Потом — казалось — бесконечноприпоминал, страдая, нечтои, почему-то сняв очки,добавил к списку лишь «Апчхи!».Шепнул Володя:«Просто стыдно,что о тебе не говорят».Вскипел Юсиф: «Отец, как видно,наполовину бюрократ…»Я пробурчал: «Теперь стихиначну подписывать — Апчхи!»В буфете, гениями полном,Вургун совсем смущенным был:«Твои стихи, ей-богу, помнил,а вот фамилию — забыл…»С тех пор всегда я помнил здраво,когда орал до хрипоты,как сладко сламывает славаеще некрепкие хребты.Опять чеканятся медалии кулуарный длится бой,и столькие повыпадали,как будто зубы, из «обойм».Что стоит временная почесть!Порой превыше всех времен,всех упомянутостей пошлыхнеупомянутость имен.Жизнь учит. Правило есть в ней:стихи фамилии главней!3 апреля 1980
Шпалы
Если в ноздри мне попалзапах шпал —я пропал.Пахнет лязгом тормозным,черным дымом поездным —пахнет сразу всем проклятым и родным:теркой тамбурных полови качанием головнад качанием столов,где качаются и падают бутылкипрямо горлышками в снятые ботинки…Шпалы я переступал,жизнь свою не уступал.Одного боялся только — опозданья.А случится, что упал, —крест мне сделайте из шпал:лишь бы пахло над могилой поездами.13 августа 1980
Наша пена
Ю. Пархоменко
Наш моторист о мотор исцарапан.Пляшет на шее в оленьем чехлес отполированной ручкой из капанож вместо крестика, навеселе.Эй, моторист, а не давит ли шеюв бисерных брызгах шнурок от ножаутром, когда Селенга хорошеет,розовой пеной под нами дрожа?Поздно ты вздумал расшабривать втулку.Лось мельканул, да мотор подзаглох,и моторист, отшвырнув свою «тулку»,мат унежняет: «Японский ты бог…»Что есть вкусней, чем исчезнувший лось,если убить его не удалось!Лось в Селенгу спустился степенно.На воду он для забавы подул,а на рогах его – наша пенадальше, чем выстрел из вскинутых дул.А моторист — он зарылся в моторе.Цедит с угрюмою хрипотой:«Ну и мотор — хренота с мототоюили точней — мотота с хренотой».Шпонки летят. Мы гребем опупенно.И удаляется, еле видна,нас обогнавшая наша пенаиз-под сломавшегося винта.Вот как мы глупо себя обогнали,вот до чего мы себя довели,если не кем-то рожденная — намипена вдали, ну а мы – на мели.Рано считали мы все, что матерыи что уже покорилась река.Пены наделали наши моторы —даже хватило на облака!Но Селенга как истории сцена.Часто бывает, что слава у нас —нас обогнавшая наша пена,ну а прославленный — прочно завяз.Сколько я пены пустил по Вселенной.Где эта пена — как не была!Как обогнать свою прежнюю пену,ту, что предательски обогнала?Пена — сомнительное утешенье,если распорота лодка, кренясь.Страшно и то, что внизу по теченьюмогут принять нашу пену за нас.И оскорбительней едкого смеха,если над россыпью лосьих лепехгоры еще повторяют эхо,эхо мотора, который заглох.Эй, моторист, мы на камни залезли!Крест на груди заменил ты ножом,только не лучше ли будет нам – еслипену свою за кормой сбережем?Что ты мне скажешь о пенной науке,не проронивший ни разу слезыи на охоте замерзлые рукигревший во внутренностях козы?Можно ли верить нам в добрые знаки,в то, что наивные стайки утятклювы охотно суют в нашу накипь —вдруг они все-таки не захотят?И, посерев, пожелтев постепенно,тающе держится кое-какнас обогнавшая наша пена,ставшая войлоком сгнивших коряг…13 августа 1980
«Какая мне разница…»
Какая мне разница,когда я умру.Я Пушкина, Райнисас собой заберу.Поэзия – пропасть,поэзия – ад,но все-таки – пропускиз ада назад.Мой перший найкращийпоэт был Тарас.Он смерти накрашеннойменя не отдаст.Я в Лете несломанно,чтоб не укачала тоска,схвачусь за соломинкуесенинского колоска.Я из умиранья,на лацкан гвоздику табидзевскую наколов,умчусь на Мерани —его непременно за мною пришлет Николоз.13 августа 1980
Без хлеба нет жизни
Песня из кинофильма «Здесь, на моей земле»
Музыка Е. Доги
Вы вслушайтесь в каждый трепещущий колос —у каждого колоса собственный голос.И поле, тяжелые стебли колебля, —сам хлеб, запевающий песню о хлебе.И песня росой на колосья ложится:«Без хлеба нет жизни, без хлеба нет жизни…»Как это звучит ужасающе просто:«Подайте на хлеб…» – безнадежная просьба.И в рот своим детям под горькие вздохикрестьянки совали последние крохи.Кто с хлебом играет – тот хлеба лишится.Без хлеба нет жизни, без хлеба нет жизни…Что может быть в лютой блокадной метелистрашнее, чем карточек хлебных потеря?Но люди, на льду прорывая блокаду,везли и под бомбами хлеб Ленинграду.И будет над Ладогой вечно кружиться:«Без хлеба нет жизни, без хлеба нет жизни…»13 августа 1980
Унцукульская яма
Чабуа Амираджэби
Ты травой заросла, Унцукульская яма,но для Грузии всей – ты подобье подземного храма.В эту яму плененного Гурамишвили,как звезду, что украдена с неба, вдавили.Вот что делают люди, веками копая упрямодля зерна – только ямку. Поэту великому – яму.Остаются от ножек бесчисленных троновямы в шаре земном, словно кладбище стонов.А когда засыпают землей эти ямы,чьи-то стоны слышны под землей постоянно.Но бессильны вы, ямокопатели слова,ибо яма забвенья давно вам готова.Если пленников гроздья вы давите в яме,то из ямы выплескивается «Давитиани»,Яма может быть черная, смертью пропахшая,но из ямы возносится Чабуа, Дата Туташхиа.Лучше сгнить в яме смерти, зато непритворной,чем прожить в позолоченной яме придворной.Все несчастья поэта — лишь к счастью поэта.Если в яму столкнут, не вершина ли это?Лик героя велик, даже спрятанный в яму, как в раму.Ближе к сердцу земли, если сброшен ты в яму.Гульрипш, Абхазия,10 октября 1980