Собрание сочинений. Том 7
Шрифт:
Директор хозяйственного магазина
Киоск звукозаписи
Завещание Симонова
Вместо предисловия
«Мы не судьи с тобою. Мы вина…»
Афганский муравей
Песня Тони
Из телефильма «Солнце, снова солнце»
Музыка Ю. Саульского
Непрядва
Поэма
Памяти отца,
подарившего мне замысел
этой поэмы
1
Я пришел к тебе, Куликово поле,не каликою-странником на богомолье.Из народа родного я идола-бога не выстругал.Из страданий народа всевышности русской не выстроил.Разве меньше страдали, чем русские наши колодники,африканцы-рабы, восходя на галеры колоннами?Недостойно слезе возгордиться над чьей-то другою слезою.Разве Жанне Д’Арк было менее больно, чем Зое?Те, кто пели Германии «Юбер аллеc»,свой народ замарали и сами в крови замарались.Кто превыше всего? Все народы превыше всего.Вот мой бог: человечество – имя его.Но для русских, чьи кони когда-то под стрелами прядали,началось человечество здесь, у Непрядвы.Невозможно быть русским, Непрядву сочтя за ручей.Не любя свой народ, не полюбишь ничей.Я пришел к тебе, Куликово поле, намахавшись уже кулаками вволю.Только мне до слез за себя обидно —где она — моя Куликовская битва?Неужели мы, други-поэты, от стычек друг с другом ослабли?Разве копьявонзали друг в друга Пересвет и Ослябя?Собиранье талантов равно собиранью земель до холма, до куста.Нужен русскому слову сегодня Иван Калита.Я пришел к тебе, Куликово поле,не затем, чтобы плакать о собственной доле,а затем, чтоб достойной была моя доляКуликового поля! 2
Как на Калке-реке плотники заплакали.Аль впервой с пилой в руке заниматься плахами?Но не плаху, а помост сколотили плотники,и по спинам их врасхлест бьют витыми плетками.Чуют смерды: из сосны, из сырого деревачто-то страшное они, — что – не знают, делают.Так и валятся из рук топоры натруженные.Не хотят глядеть вокруг очеса заструженные.Изгаляется мурза, сотрясаясь жиром:«Открывайте-ка глаза, полюбуйтесь пиром!»То не стрелы бьют гусей в топях затуманенных —православных князей тащат, заарканенных.Их по трупам ведут, по кровавой насыпи,и в навоз лицом кладут, и помост – им на спины.А на тот помост, что стал, чем и был замыслен,ставят множество пиал, бурдюки с кумысом.На помост кладут подряд с костерочка, теплыхтрех молочных жеребят, жаренных на копьях.Здесь не как для мужиков — хлеб да огуречики.Валят груды курдюков на ковры ургенчские.И садятся на помост темники под гогот:«Нам не страшен русский пост. Утолим-ка голод!»И кониной на зубах темники похрустывают,колыхаясь на задах над князьями русскими.А сквозь шели на князей, добавляя смеху,с недоглоданных костей кровь сочится сверху.Вам за спесь пришлось, князья, горько поплатиться.Вам охота, да нельзя за мечи схватиться.И чем больше у сластен в животах конины,тем сильней помост под стон с хряском давит спины.Как очьми глядишь ты вниз, липко воровскими,православный крестогрыз, купленный Плоскиня?Вжались все – азям в азям — плотники заплатами,и впервые по князьям плотники заплакали.А мурза икал в углу — в рот не лезла пища.Он, как все, на пиалу натянул губища.И, срыгнув на грудь каймак, мрачно лоб наморщил:«Давим, давим, а никак додавить не можем.Вот вам, плотники, еда.На помост взойдите.Ну-ка, русские, – айда! — русских додавите!»Но, лукавя со слезой, плотник самый щуплыйпошутить решил с мурзой дорогою шуткой.Он, косясь на пиалу вроде бы покорно,в обе рученьки – пилу и себя — по горлу.Эх, князья, что значит смерд, знали, видно, плохо вы.Не стерпели эту смерть все другие плотники.Слышишь это, князь Мстислав, — твои смерды киевские,топорами заблистав, в бой последний кинулись.Князь, плетьми ты эту голь сек перед войною.Понял спин холопских боль княжеской спиною?С той раздробленной земли мы Орду не скинули,но полки уже росли за такими спинами.В землю вслушивался князь, будто колос осенью…Так на Калке началась битва Куликовская. 3
Я пришел к тебе, Куликово поле,чтоб шеломы твои прорастали в глаголе.Я любого индуса пойму и зулусабольше, чем чистокровного русского труса.Трус убогий, от страхов своих изможденный,ты духовно в России еше не рожденный.Разве Дмитрий Донской или Минин с Пожарскимтак бы махонькой строчки в стихах испужались?Разве Петр, всю Россию бесстрашно проветривая,задрожав, под сукно положил бы проекты?Разве те, кто погибли за Родину в Бресте,так тряслись бы за кресло какое-то в тресте?Знали мы и на дыбе, ломавшей нам косточки с хрустом,невозможно быть истинным русским — и трусом.Если б жили мы, трусами умирая,мы еще бы ходили в ярме у Мамая.Если б трусы одни мельтешили и лгали,то не пал бы рейхстаг, не взлетел бы Гагарин…Но как будто бы яда смертельная трупность,в чьих-то жилах позорная черная трусость.Трус, не лезь подпевать: «Эй, дубинушка, ухнем!» —в телефоны врастая трепещущим ухом.Несмотря на поддельные русские вкусы,ну какие вы русские, если вы трусы!Не целуйте их, женщины, в лживые губы.Стыдно с трусами спать. Все они – душегубы.Дети, камни кидайте в трусливо трясущихся папочек,чью-то смелость связавших тесемками бюрократических «папочек».Убегай, поводок обрывая, собака,если вдруг от хозяина трусом запахло.Одного не пойму, понимающий смелость как русскость:почему никого никогда не снимают за трусость?Я пришел к тебе, Куликово поле,чтоб спросить, преклоняя колени: «Доколе?» 4
Шел мужик с дитем по полю белоснежному.К чудотворцу шел он — к старцу Радонежскому.Семь ночей кричал младенец тонко-тонко,криком раненного в небе лебеденка.Но стрела в нем не торчала ниоткуда.Оставалось ждать единственного — чуда.Обвивая монастырь, светивший издали,выла вьюга, будто вновь камчи посвистывали.А младенец замолчал, почти не вздрагивал,и отец его от страха даже встряхивал.Но когда он постучался в двери к Сергию,у младенца перестало биться сердце,и сказал мужик убито и устало:«Чудотворец, твое чудо опоздало…»И ушел мужик тесать для гроба досточки,и под вьюгу вспоминал о теплом дождичке.Но когда принес он гроб, увидел старца,а в клобук живой младенец опростался.Получилось это как-то так, нечаянно,и, по-видимому, старца не печалило.Возопил мужик, едва пришедший в чувство,гроб роняя, на колени рухнув: «Чудо!»И ответил Сергий: «Успокойся.Подсушись — ты взмокший, как с покоса.Вишь — в клобук наделал твой пострел.Я не воскресил его — согрел».И когда Димитрий — князь московский —прискакал однажды в монастырь:«Погоди стругать для гроба доски!» —старец его притчей угостил.«Князь, мне не по нраву жить в притворстве.За укор меня ты не взыщи:что ты в келье ищешь чудотворца?В зеркале ты тоже не ищи.Поищи среди простого люда,в тех, кто в босоте не виноват.Только дайте сотворить им чудо.Только не мешайте… Сотворят.Воскресенья хочешь для Руси?Обогрей и этим воскреси».И вздохнул Димитрий, князь московский,сам еще не зная, что Донской,будто бы расстался он со скользкой,гробовой навязанной доской.«Ты скажи мне, преподобный отче,а не устрашатся ли в боюотроков, еще незрелых, очи,видя смерть — чужую и свою?Я их прозываю «небывальцы» —тех, кто не бывали на войне.На мечах не разожмут ли пальцы?Усидят ли в битве на коне?»Сергий сделал знак ему: ни звука! —и, оставив князя за столом,сразу он два красных чьих-то ухадверью прищемил — и поделом.И за эти грешные их ушив келию двух иноков он ввел.«Надо не подслушивать, а слушать…Вот и «небывальцев» я нашел.Ну-ка, инок старший, оклемайся!Ну-ка, расскажи нам, Пересвет:очень тебе нравится мамайство?»Засопел детина: «Вовсе нет».«А убить Мамая смог бы?» «Смог бы».«Как же “не убий”?» «Да растуды».«Видишь, князь, у монастырской смоквывыросли шеломы, как плоды».Сергий, Пересвету не переча,подошел к другому силачу:«Ты хоть раз бывал, Ослябя, в сече?»«Нет». «А хочешь?» «Еще как хочу!»Сергий у окошка на мгновеньевслушался в какой-то дальний гуд:«Что ж, придется дать благословенье.Не благословишь — так ведь сбегут».Он всплакнул, но лишь украдкой — малость.«Ну, Добрыни, с Богом на врагов!Жаль, мечей для вас не завалялось.Дам двух монастырских битюгов».Мчался князь, и ветер набивалсяв сердце, под стальную чешую,а за ним скакали «небывальцы»в битву небывалую свою.И с крестов церквей слетали птицы,видя в юных витязную стать,и кресты хотели расщепиться,чтоб для них двумя мечами стать.И молились чудотворцы всюду,ничего не зная наперед,одному-единственному чудус именем единственным — народ. 5
Я не гостем пришел, Куликово поле, —я расту из тебя на российском раздолье.Если будут писать исследования, —что за странная здесь трава, —я — травинка шестисотлетняя,Куликово поле, твоя.И травинками шепчет, опушкамиКуликово поле — о Пушкине.Здесь, у пахнущих зеленью запаней,сам себя я остановил…Кто я — западник?Славянофил?Западники и славянофилы —старый спор.Спорят после смерти и могилыдо сих пор.И живые спорят замогильно,взяв пример.То на лапти молятся умильно,то – на НТР.Лаптелюбец, ладаном чадящий,дай ответ:разве русским не был Чаадаев?Кто он – швед?!Обвинять его за европействопоостерегись.Просто он не путал вселаптействои патриотизм.Технолюбец, ты не плюй на лапти.Лапти не пустяк.Ведь холопы до других галактикпрыгали в лаптях.Как ломались в спорах шпаги, вилы!Кто же помирил в такой борьбезападников и славянофилов?Пушкин. Помирил в самом себе.Поле Куликово, ты хранито, как чисто в Пушкине сливалсядух и вольтерьянства и славянствас жгучей африканинкой в крови.И качаешь ты, не сдавшись конницам,не убито сорною травой,Куликово поле, словно колосом,пушкинской курчавой головой… Поделиться с друзьями: