Собрание сочинений. Том 7
Шрифт:
6
По траве шуршат подковы посреди ночных теней.Видишь, поле Куликово, меж двух станов двух коней?Кто такие эти двое при жемчужных чепраках,битвы завтрашней герои или битвы этой прах?Прах бывает и геройским, только вряд ли победит.Кто за тем и этим войском четырьмя очьми следит?Перед битвой ночь, быть может, слишком поздний даст урок.Что так поздно вас тревожит, князь Димитрий и Боброк?А в ночном ордынском стане превеликий клич и стук.Рядом – воя нарастанье, волки носятся вокруг.И орлы вовсю клекочут, громко грает воронье.Что такая ночь пророчит — разгадай поди ее.Тихо-тихо в русском стане, только заревом – огни,и коснешься белой стаи, только руку протяни.Это лебеди внезапно налетели, как метель.Что земля готовит завтра — может, смертную постель?Князь Димитрий вдаль не скачет на вороний грустный грай.«Ты, Боброк, примет разгадчик. Вот возьми да погадай».Слез Боброк, прижался ухом к раннеутренней земле.«Слышу плач…» – и, павший духом, встал с ромашкой на скуле.«Чей же плач? – спросил Димитрий, и добавил он с тоски: —Ты щеку ладонью вытри — прилепились лепестки».Отвечал Боброк при этом: «Плачут женщины. Их две.Плач такой, по всем приметам, полагается вдове.Труп – страшнее нет подарка, если выбросит струя.Плачет первая – татарка, а вторая – русская».«Кто из них страшнее плачет?» — вопросил московский князь.«Обе – страшно… Это значит, что не хватит слез из глаз…»Не сорвался князь на ругань, но вспылил: «Боброк, ответь,можно ли при вдовах русских вдов татарских нам жалеть?»И Боброк ответил ровно, без стесненья и стыда:«Можно. Вдовы – невиновны. Дети – тоже никогда.Помнишь, князь, как мы в Рязани, не простя себе навек,всех рязанских вырезали… Разве все они – Олег?Грех чужих детей обидеть. Грех, желая русским рай,всех татар возненавидеть… Разве все они – Мамай?!»И задумался Димитрий, и, поводья сжав, изрек:«Хорошо, что мы до битвы исповедались, Боброк.Ты – разгадчик. Разгадай-ка: будет мир, ко всем не злой,мир, где кривда не хозяйка, мир без ханов и без войн?»И Боброк, лукаво глянув, припустил коня резвей:«Ишь ты как хитер – без ханов! Будет – даже без князей…»Вдруг подъехали три тени к двум коням в слепой ночи,только звякали сквозь темень харалужные мечи.«Кто такие?» – огорошен, князь спросил, зрачки кругля.«Мы? Добрыня, и Алеша, да из Мурома Илья.Где тут будут бить Мамая?» Улыбнулся князь вприщур:«В полк засадный принимаю. Только чур – не чересчур!»И сказал Илья как старший: «В том полку – не благодать.Нам бы чарку. Мы устамши… Но раз надо – будем ждать».Просветленья темной дали в притаившемся лесуПугачев и Разин ждали, саблей пробуя росу.Этой битвы Куликовской в роще, тайно непустой,ждали Пушкин и Чайковский, Достоевский и Толстой.С нетерпеньем новоселов ждали солнца красный шарстолько будущих монголов, столько будущих татар.Обмотав холстом подковы, знали три богатыря,что над полем Куликовым — человечества заря. 7
Я пришел к тебе, Куликово поле,потому что все стрелы я ребрами помню.Здесь когда-то под всплеск боевого сигналаВся Россия Россией себя осознала.Я спрошу у Непрядвы, у дочери вечности:может быть, мы пока еще — дочеловечество?В мире нет чужеземцев — мы одноземляне,но ракеты готовы к взаимозакланью.Надо инопланетных мамаев нам, что ли,чтобы стать человечеством, хоть поневоле,сделав космос тобой, Куликово поле?! 8
А Мамай не спал на Красном Холмена верблюжьей кошме, себе на уме.Грыз хорезмский миндаль, глядя в темную даль,и сбегали нукеры, хоть их прикандаль.В юрту тенью вскользнул одноглазый баскак(в переводе – давитель), кипчак-весельчак.Непонятно любил он с утробным «хе-хе»что-нибудь отсекать — ну хоть лапки блохе.Прятал где-то он, что ли, в свои рундукигруди женские, руки, носы языки?Хан его не любил, но поставил оплечь.«Ну, что хочешь сегодня кому-то отсечь?»«Что ты, хан! Я – хе-хе! — только скромный слуга.Я нашел тебе в собственном стане врага».«Кто – лазутчик?» «Нет, хан… Он – хе-хе! — твой нукер.Он дает всем другим непотребный пример».«Ну а чем он пример непотребный дает?»Усмехнулся баскак: «Тем – хе-хе! – что поет…»Был Мамай осторожен: «Я тоже, бывает, пою.Если все запоют — станет легче в бою.А красиво поет?» «Да… пожалуй…» «Так что?»«То – хе-хе! – что красиво поет, да не то.Эти песни, нам всем предвещая каюк,могут наше оружие выбить из рук…»«Взять!» «Он взят…» — и баскак за аркан его ввел.«Ты монгол?» – хан спросил. И ответил он гордо: «Монгол».Был он молод, но в шрамах. Как видно, не трус.Нос приплюснут. Раскосы глаза — не урус.«Пой!» – Мамай приказал, и запели, чисты и строги,на комузе в руках три воловьих струны.Голос пел, что война – это горе земли,что согнулись от крови в степях ковылии что, землю чужую топча и губя,все пришельцы и топчут и губят себя.«Хватит!» – хан оборвали со страхом подумал: «Он прав.У других матерей их детей отобрав,я у собственной матери отнял себя…Разве войско захватчиков — это семья?»Но сказал он певцу: «Был у русских Боян.Он когда-то их звал своей песней к боям,ну а ты призываешь к презренной сохе.Ты предатель, певец…» И баскак оживился: «Хе-хе…»Но певец отвечал: «Был бы проклят Боян,если б звал он к таким же набежным боям,если б звал он в улусы монгольские влезть, попирая обряды и женскую честь.Сам себя попирает ослепший народ,если право судьи всех народов берет.Я не предал монголов. Неправда твоя.Ты предатель народа, Мамай, а не я…»У Мамая задергались шеки и рот.«Ну и ну… Значит, разное – хан и народ?»«Значит, разное…» — твердо ответил певец,и баскак с торжеством захехекал — конец!Хан сказал: «Уведи и язык отсеки.Слишком длинными стали сейчас языки…»«Хан, а руки? Вдруг руки напишут — как их называют? – стихи…»«Руки тоже…» И сразу сменилось «хе-хе» на «хи-хи».И вкопали язык удалого монгола-певцав куликовскую землю среди васильков, чабреца.Будет время — поднимется до облаковурожай из отрезанных языков!И звенели опять, как проклятье слышны,у Мамая в ушах три воловьих струны.И, тайком возмечтав улизнуть за Урал,хан вдруг понял, что завтрашний бой – проиграл. 9
Я пришел к тебе с миром, пустыня Гоби,и не мог я не с миром прийти, а по злобе.Общей правды и в русском ища, и в монголе,я пришел как посол Куликова поля.Пограничник монгольский, как грек за богиню,поднял тост: «За прекрасную нашу пустыню!»И она засмущалась, в ответ зашуршалаи песчинками к нам прикоснулась шершаво.Солнце, будто монгольское медное блюдо,здесь рождается между горбами верблюда.К материнским соскам так прилежно прижаты,островками блаженства лежат верблюжата.Сохраним от войны, отхлебнув из Непрядвы причастья,верблюжатам и людям возможность – прижаться.Сохраним от войны и Гандан, и Сан-Пьетро, и Прадо!Миссисипи и Волга, вам делаться новой Непрядвой не надо!Я пришел к тебе с миром, пустыня Гоби.Твои красные скалы глядят исподлобья,но заложена память не меньше, чем в рощах,в искривленных твоих саксаулинках тощих.Нас когда-то топтали монгольские кони —мохноногие чудища рабства, погони.Нас баскаки давили, камчами хлестали,волочили в полон за густыми хвостами,и все русские бабы крестились пугливо,увидав проклятущие черные гривы.Но потом в сорок первом году, лишь грянули взрывы,транссибиркой неслись под Москву эти гривы.Полмильона монгольских коней из теплушекподставляли под ветер сторожкие уши.В дальних рейдах Доватора кони скакали,на мамайство фашистское зубы оскаля,и бойцы на морозе редчайшем, крепчайшемгрели руки в их гривах, похожих на чащи.И монгольские кони летели с донскимипо фашистам, как будто по новым плоскинями потом у рейхстага, при грозном пожаре,как у вражеской каменной юрты, заржали!Как легендами, гривами стала обвитанаших новых времен Куликовская битва. 10
Батюшка-Урал, себя вздымая,ты не спрятал за собой Мамая.Вместе с ханом челядь в Крым бежалак яду генуэзского кинжала.На пути бесчинствовали люто,но детей щадили почему-то.Тех, кто выше колеса кибитки,волокли на казнь или на пытки.К тем, кто ниже колеса кибитки,снизошли: «Живите, недобитки…»Но в любой беде России – дети —витязи, взрослейшие на свете.В страшном сорок первом на Уралеиз детей рабочих набирали.Бросив деревянные наганы,делали снаряды мальчуганы.И в свои пятнадцать и тринадцатькаждый был Димитрий Сталинградский.Были на учете в главном штабевнуки Пересвета и Осляби.Только вот не вышли ростом внуки —до станков не доставали руки.Может, по звонку Верховной Ставкиу станков им ставили подставки.Как на деревянном пьедестале,дети на подставках вырастали.Из отходов пиломатерьялапамятник эпоха сотворяла.На Урале видел я в музеепьедестал такой на бумазее.«Кто стоял на нем?» – спросил я тихо.«Как тогда шутили мы – станчиха.Было ей тринадцать, а стояла.На своем, чертовка, настояла.Делала снаряды, и толково.Звали ее Поля Куликова».Проступила Русь рублевским ликомв этом совпадении великом.Полю я искал, шепча шагами:«Мы еще оденем вас шелками…» [3] Около детсада заводскогошла с авоськой Поля Куликова,и консервы стукались ребристо —все сплошные «Завтраки туриста»,и волос ее седые прядкиобмелели, как вода в Непрядве.Но когда завидела внучонка,стала как снарядница-девчонка,с ним играя голосом и взглядом,словно с теплым новеньким снарядом,и бежал за нею, как на нитке,внук – не выше колеса кибитки…3
Я. Смеляков. – Примеч. Е. Евтушенко.
11
Я пришел к тебе, Куликово поле.Переполнено ты колокольной больюпозабывших о звоне заржавленных звонницлебедой, позабывшей о топоте конниц.Пахнет свежим ремонтом собор, ну а около —на истлевших костях — кормовая свекла.Хорошо, что земля еще не оскудела.Эта свекла — наверное, нужное дело.Но молчу, и помыслить себе не позволя,что таков урожай Куликова поля.Наша сила неглавная — свекла и силос.Здесь когда-то вся нация заколосилась.И Рублев, Ломоносов колосьями всталина костях — на подземном своем пьедестале.А теперь — сотни глаз детворы у Непрядвы-реки:куликовские васильки.В белых платьях невесты, в собор приходя по старинке, —куликовские ковылинки.Стал музеем собор, но, как будто вначале,здесь какой-то особенный воздух венчанья.Приезжайте сюда, из Монголии братской араты,вы в батыях с мамаями не виноваты.Я хотел бы сюда пригласить из Казани Джалиля —нас непрядвинской, алой от крови, водой не разлили.Куликовские ивы, оплачьте со мною татарина, друга, поэта,моабитского брата, погибшего здесь Пересвета.Генуэзской пехоты Мамая далекий потомок,приезжай, итальянец, и здесь поброди до потемок.Если б не было поля такого, где ястребы в небе, как ввинченные,то в Италии вряд ли бы вырос да Винчи.Мы прикрыли Европу щитами червлеными,как прикрыли потом — двадцатью миллионами.Не сочти с высоты своей это неправдой,башня Эйфеля, — корни твои – под Непрядвой.Ох, какая досталась нам в жизни неволя.Но какая нам славная выпала доля!Вот каков урожай Куликова поля. 12
Ты почти пересохла, Непрядва.Ну какое такое хамьенакидало в тебя неопрятножелезяки, бутылки, хламье!Сколько было консервов открыто!Сколько на воду лили мазут!Может, эрою консерволитанашу эру потом назовут?Но стараясь вести себя тише,их Непрядву, как символ храня,к ней пришли на поклон ребятишки,очищая ее и меня.Все фальшивое не уцелеет.Этот символ останется жив.Символ только тогда не мелеет,если он изначально не лжив.С хрупким перышком перед стихамия, по сути, боюсь одного:чтобы тайное пересыханьене постигло меня самого.Если тоже я символ России,кем-то полузабытый почти,я хочу, чтоб меня воскресили,чтобы снова прочли и прочли.И пока еще в деле негромки,и пока еще не на скаку,сквозь листву проступают потомкинад Непрядвой в засадном полку.Что в запасе ты держишь, Россия?Чьи там лица за чащей густой?Там Бояны, еще молодые,новый Пушкин и новый Толстой.И шепчу я потомкам: «Я с вами…» —у лошажьих трепещущих морд,и я встану к потомкам под знамя,под его куликовский разверт… 1981
Саможалость
«Под невыплакавшейся ивой…»
Н. В. Новокшеновой
Две пары лыж
Анонимность
Поделиться с друзьями: