на главную - закладки

Чтение онлайн

КНИГИ

switch

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Собрание стихотворений
на обложку

Шенгели Георгий Аркадьевич
Шрифт:

1917

ПОЭТ

Одет монашески и коротко острижен, По миру шествуя легко и не спеша, Прямолинейною иглой карандаша Он вносит в книжечку слова церквей и хижин. И целомудренным размером осветлен, И умной скупостью расчисливая краски, Для ткани будущей сплетения и связки В устоях каменных натягивает он. И треугольником скульптурного отвеса По уравнениям разметивши слова, Ведет нетленный стих. И пламенно жива, Взвиваясь к небесам, священная завеса.

1917

МОГИЛА БАРАТЫНСКОГО

Я посетил величественный город, Подземную безмолвную столицу, Где каждый дом украшен мавзолеем, А мавзолей отягощен крестом. Я проходил по мягкой меди листьев, Влеклись глаза вдоль твердых барельефов, И тлела мысль теплом и ломкой болью, Священные встречая имена. Но проходил, не замедляя шага. Меня манил неогражденный камень, Где иссечен великолепный профиль Дорически-прекрасного певца. О, чистота всесовершенных линий, Напрягшихся в певучем равновесьи, О, ясная и умная прохлада В Финляндии зачатых Пропилей! О счастьи скорбь, томление о Музе, И мысли боль, и отягченный якорь, Что подняли марсельские матросы, – Всё в ясности отпечатлелось тут.

1917

ОСВОБОЖДЕНИЕ

Копьями солнца взнесенное, Здравствуй, Прохладное утро. Ветер Мой парус надул, Белый, Как женская грудь, Сладко прижаться щекою К его упругому кругу, В гулкую чашу его Трепеты моря ловить. Женщины тело бездушное Жалко свернулось у борта. Впалая грудь Не вдохнет Солью пропитанных струй. Что же мне слушать Внимательным ухом, Как тайным брюзжаньем Нежная кожа ее В каждом изгибе звучит. Талатта, талатта! Дальше! Разверзни широкое лоно, Женское тело прими. В глуби Его упокой, Я же, Один и отзывен, Навстречу солнцу, По зыби, Бешеным бегом звеня, Вспеню серебряный путь.

1917

СЕНАТ

У Тибра водопой. Вся конница врага. А в Капитолии, в белоколонной зале, Сенаторы себя к сиденьям приковали, И заседание под медные рога – Непрерываемо. Враг топчет берега, И, бронями кипя, пораскалились дали, Но память о былом, — о Пирре, Аннибале, Как последождная победная дуга. И, клятву выковав в произнесеньи четком, – Спокойный человек с квадратным подбородком Запаивает жезл в медь маленькой руки, И, чуя пиршество, чертят по небу птицы: По мрамору ступень упруги и легки Шаги Диктатора, — плеск молока волчицы.

1917

САНСКРИТ

В странно-знакомых словах, суровых словах санскрита – Смуглая кожа земли, — той, где струится муссон. В призвуках тайных и темных кроются лики дравидов, Преданных мертвой луне, солнцем сожженных людей. В плавно-певучих разливах широко отверстых гласных Всплески высокой волны, — воли грядущих веков. И в трепетании смутном шорохов, шепотов, шумов Скорбные шелесты трав в мире бескрайних могил.

1917

EX ORIENTE UMBRA

Плащи из мутно-белого сукна, Разрез направо, алый крест налево. Их нежно вышивала королева, И женская рука была верна. Под медный плач латинского напева Колышется органная волна, И сердца рыцарского глубина Вся рдеет от расплавленного гнева. Окончено. Звенящий вопль трубы. На весла тяжко налегли рабы, И в море мерно выплыли галеры. И с берега ловил их долго взгляд, Прощальный взгляд на тех, кто солнце веры Понес в провалы первых круазад.

1917

СЛОВАРЬ

Коринф. Коричневый. Коринка. Карий. Колье гортанно прозвучавших слов. Отраден мой сегодняшний улов: Мир и словарь — как море и акварий. Разглядывай резьбу радиолярий Не под покровом громовых валов, Но в хрустале недвижимых слоев, И бережливым будь, что антикварий. Так в малом целый познается мир. Так в блеске золота раскрыт Офир, И слово легкое — стигмат вселенной. Люблю слова, певучую их плоть: Моей душе, неколебимо пленной, Их вестниками воли шлет Господь.

1917

РУКОПИСИ ПУШКИНА

Как нежны, как надрывно милы И этот пыльный аромат, И порыжелые чернилы, И росчерков округлый ряд. В сияньи Крымских побережий, В Михайловской тиши, — один, – Размашистые эти мрежи Сплетал мой вечный властелин. Как выскажу? И слов мне мало: Здесь, где моя легла слеза, Его рука перебегала И медлили Его глаза. И эти влажные напевы Неистлеваемым зерном Вздымают золотые севы На поле выжженном моем.

1917

«Прибой на гравии прибрежном…»

Прибой на гравии прибрежном И парус, полный ветерком, И трубка пенковая с нежным Благоуханным табаком. А сзади в переулках старых Густеют сумерки. Столы Расставлены на тротуарах. Вечерний чай. Цветов узлы. Черешен сладостные груды. Наколки кружевные дам. И мягкий перезвон посуды Аккомпанирует словам. И так доступно измененье Девятисот на восемьсот, Где жизнь застыла без движенья, И время дале не идет. И радостью волнует райской, Что впереди — свершенья лет И что фонтан Бахчисарайский Лишь будет в будущем воспет.

1917

ПОЭТАМ

Друзья! Мы — римляне. И скорби нет предела. В осеннем воздухе размывчиво паря, Над гордым форумом давно отпламенела Золоторжавая закатная заря. Друзья! Мы — римляне. Над форумом державным В осеннем воздухе густеет долгий мрак. Не флейты слышатся: со скрипом своенравным Телеги тянутся, клубится вой собак. Друзья! Мы — римляне. Мы истекаем кровью. Владетели богатств, не оберегши их, К неумолимому идем средневековью В печалях осени, в томлениях ночных. Но будем — римляне! Коль миром обветшалым Нам уготован путь по варварской земле, То мы труверами к суровым феодалам Пойдем, Орфеев знак наметив на челе. Вливаясь в музыку, рычанье бури — немо. Какое торжество, друзья, нас озарит, Когда, отъяв перо от боевого шлема, Его разбойник-граф в чернила погрузит. Пусть ночь надвинулась. Пусть мчится вихрь пожара, К моим пророческим прислушайтесь словам: Друзья! Мы — римляне! И я приход Ронсара В движении веков предвозвещаю вам!

1918

ДЕРЖАВИН

Он очень стар. У впалого виска Так хладно седина белеет, И дряхлая усталая рука Пером усталым не владеет. Воспоминания… Но каждый час Жизнь мечется, и шум тревожит. Все говорят, что старый огнь погас, Что век Екатерины прожит. Вот и вчера. Сияют ордена, Синеют и алеют ленты, И в том дворце, где медлила Она, Мелькают шумные студенты. И юноша, волнуясь и летя, Лицом сверкая обезьяньим, Державина, беспечно, как дитя, Обидел щедрым подаяньем. Как грянули свободные слова В равненьи и сцепленьи строгом Хвалу тому, чья никла голова, Кто перестал быть полубогом. Как выкрикнул студенческий мундир Над старцем, смертью осиянным, Что в будущем вскипит, взметнется пир, Куда не суждено быть званым… Бессильный бард, вернувшийся домой, Забыл об отдыхе, о саде, Присел к столу и взял было рукой, – Но так и не раскрыл тетради.
12345678910-32
Поделиться с друзьями:
© 2024 xBook

Почта для связи: xbook.shoplift810@passfwd.com