Музыка — что? Кишка бараньяВдоль деревянного жука, –И где-то в горле содроганья,Собачья старая тоска…Кто ею душу нам измерил?Кто нам сказал, что можем мы,Когда и сам Орфей не верилВ преодоление тюрьмы?Скалой дела и думы встали,И — эти звуки не топор:Не проломить нам выход в дали,В звездяный ветряной простор.Так будь же проклята музыка!Я — каторжник и не хочу,Чтобы воскресла Эвридика,Опять стать жертвою мечу!
1922
ЛЬСТЕЦ
Шумит Английский клуб. Колокола гудят.А он с фельдъегерем в певучий Кремль въезжаетИ проведен к царю. И оловянный взгляд,Как в ранцы гвардии, в его глаза вползает.«Ты образумился, надеюсь, там, в селе?»«Сам буду цензором…» Поцеловать ли руку?Пять черных виселиц в адмиралтейской мгле!Сто двадцать — в рудники, на каторжную муку!А там — псковская глушь… Там нету ни души.Там музу резвую тоской заспишь, задавишь.Там… Не могу туда… Капральский бас: «Пиши, –Твое отечество и мой престол прославишь».А? Право? Может быть. Что, если станс-другойКого-нибудь из тех, товарищей кандальных,Хоть в чем-нибудь спасет? Что разберет такой?И долу клонятся ресницы глаз опальных.А после, в номере, сидит он до утра,То бакен дергая, то кулаки сжимая.И, губу закусив, ведет, перо ломая:«В надежде славы и добра…»
1922
«Вчера мне снилась мертвая вода…»
Вчера мне снилась мертвая вода,Сияющие мутно водоемы,Такого цвета, как глаза щенятМолочных. А вокруг песок и щебень,И солнце бесится, и ядра облакВосходят и восходят в вышину,Как пузыри из золотого мыла.И странная гнетет меня тягота:Вдоль водоема по песку следы;По ним идти я должен, ставя ногуНа отпечатки; но огромен шагПрошедшего здесь, но слепит глазаСлюда стрекозья на откосах. Трудно,Пойми, как трудно мне идти! И вдругПередо мной забор и в нем калитка,Чуть приоткрытая, и в узкой щелиТорчит сухой и длинный палец. Нагло,Бессмысленно смеясь, я подхожуИ щелкаю огнивом. ОгонькаПочти не видно. Подношу егоК отросшему загнувшемуся ногтю,И ноготь на огне трещит, свиваясь,И вьется роговой дымок, внезапноПреобращаясь в исступленный вопль!Я судорожно просыпаюсь. СолнцеМне бьет в глаза. Жена мне кипятитЧай утренний на керосинке. Слышу,Как во дворе стекольщик запевает…Так просто всё. Такой поганый сон…
1922
«Да, так: ни женщины нет у меня, ни друга…»
Да, так: ни женщины нет у меня, ни друга,Я не люблю вино, постыли мне стихи.Какая скучная мне свищет в уши вьюга:Слова привычные, обычные грехи.А лет немного мне: всего лишь двадцать восемь,А восемь лет из них украдены войной, –Весна короткая и сразу, сразу — осень,И той уж нет: зима снежит над головой.Но верю я… Да нет, я ни во что не верю,Хоть раз не стану лгать ни Музе, ни себе:Я только циркулем дела и песни мерю,Чтоб до конца стоять в ненужной мне борьбе.И этот хилый стих, и этот стих унылыйЯ не литаврами, я стоном заключу:Я в страшный век живу, когда одни могилыДесною глиняной осклабились лучу.Подумать, — Боже мой! — там, где когда-то РизничЛюбила Пушкина, где синий пунш горел,Теперь могильщики в четырехлетней тризнеЧумное миро льют на груды нищих тел.Так кто же скажет мне, кто мне сказать посмеет,Что я слабей других, что я увял, отцвел,Когда у мужика издох последний вол,Когда вселенная, почуя льды, коснеет?
1. III.1922
О БРИТВЕ
1
Бритвы нежная стальПо ремню прозвенела тугому;Мыла миндальный кусок;Синяя –В синем –Вода;Воздухом,Пенным и жарким,Облиты узкие скулы;Всё как всегда.Но зачемМедлит у горла клинок?
2
Синим светом налилось окно.Выцветает. Проступила комната.Я недвижен; я один давно;Все ушли, а вот и день надвинулся.Отзвенело золото мое,Укатилось юркими дукатами.Точно шелковинка — лезвиеБритвы, что распахнута на столике.Но внимателен и жаден глаз:Смотрит, ищет: зацепиться бы,Переждать бы вывихнутый час,Переждать — и всё пойдет по-старому.Шарит, смотрит: пепел у мелка,Цифры, цифры по сукну зеленому, –А на блюдце ломтик балыка,Точно сердоликовая бабочка.
3
Навзничь лег. А там, в кастрюле неба,Синий пунш дымится и мерцает.В жизни надо лишь вина и хлеба,И еще — чего никто не знает.Может быть, оно во сне являлось –Только сна припомнить не умею;Может быть, им бритва нагревалась,Щекоча податливую шею.Может быть, оно в Крыму случится…Боже мой, зачем гадать напрасно?Звездный пунш мерцает и клубится,И оно так близко и так ясно.
1922
БЕТХОВЕН
То кожаный панцирь и меч костяной самурая,То чашка саксонская в мелких фиалках у края,То пыльный псалтырь, пропитавшийся тьмою часовен, –И вот к антиквару дряхлеющий входит Бетховен.Чем жить старику? Наделила судьба глухотою,И бешеный рот ослабел над беззубой десною,И весь позвоночник ломотой бессонной изглодан, –Быть может, хоть перстень французу проезжему продан?Он входит, он видит: в углу, в кисее паутиныПылятся его же (опять они здесь) клавесины.Давно не играл! На прилавок отброшена шляпа,И в желтые клавиши падает львиная лапа.Глаза в потолок, опустившийся плоскостью темной,Глаза в синеву, где кидается ветер огромный,И, точно от молний, мохнатые брови нахмуря,Глядит он, а в сердце летит и безумствует буря.Но ящик сырой отзывается шторму икотой,Семь клавиш удару ответствуют мертвой немотой,И ржавые струны в провалы, в пустоты молчанья,Ослабнув, бросают хромое свое дребезжанье.Хозяин к ушам прижимает испуганно руки,Учтивостью жертвуя, лишь бы не резали звуки;Мальчишка от хохота рот до ушей разевает, –Бетховен не видит, Бетховен не слышит — играет!
1922
«Мне сладко думать, вспомнить любо…»
Мне сладко думать, вспомнить любоО том, как жил, как умер он.Его встречал я в залах клубаЗа тихой партией в бостон.Всегда приветливый и ровный,Всегда в учтивом сюртуке, –Он подневолен был бескровной,Как бы асбестовой тоске.Не раз мне видеть приходилось,Как ночью поздней у окнаСухая тень его томилась,Не ожидающая сна…Кто лю ему был? Книги, люди ль,Мерцанье ль звезд, плесканье ль крыл?Или невыстриженный пудель,Что над его могилой выл?Или тетрадь в тисненой коже,Нетронутая двадцать лет, –Мечты невоплощеной ложеО сладком имени: поэт?..Кто знает… Я вошел несмело.Был черный пуст и гулок дом,И тонкое пахнуло телоЕще не отданным теплом.Я видел, как большая мухаПорхнула от раскрытых глаз,Как с кухни волокла стряпухаС водою гретой медный таз.И я подумал: слишком много,Чтоб выдать, он в душе таил…Пусть хоть бессмертие у БогаЕму не будет выше сил.
1922
МУЗЕ
Я скрипку в прорубь окуну,На льдяном ветре заморожуИ легким пальцем потревожуОледеневшую струну.И ломкий заостренный звукМне в ухо льдинкою вопьется,И, как зубная боль, прерветсяОт музыки теченье мук.Но, отогретая, совсемНемой и сонной станет скрипка…Ошибки не смягчит ошибка:Ты хочешь, чтобы стал я нем?Скорбишь о холоде моем?Скучаешь по другом, горячем?Мечтаешь, как с цыганским плачемС тобой мы о любви споем?Ведь ты ж сама день ото дняСо мной была всё боле строгой, –Так пожалей же и не трогайИ не отогревай меня.
1922
У СЕБЯ
Здесь долго жить мне. Взгляд кругом кидаю зоркий:Окно шершавое уперлось на задворки,А за амбарами — петуший хвост: закат,И рыжие лучи на потолке дрожат.Сияет комната. И панцирь черепашийВ углу на столике своей пятнистой чашейЗачерпывает блеск… Здесь хорошо мечтатьО том, что никогда не явится опять.Здесь к месту были бы средь тишины и блескаКинжал Печорина, и рыжая черкеска,И локон женщины, и между пыльных книг –Разочарованный придуманный дневник…
20. V.1922
«Там, над синей волной Мичигана…»
Там, над синей волной МичиганаЗолотые собрались квириты;Воздвигается вновь Капитолий,Созидается наново Рим.Из огромных индейских раздолий,Обратившись на два океана,Подымается меч непокрытый,Звонким заревом домен багрим.Всё увидим, что было когда-то;Промелькнут и цари, и трибуны;С Кордильер Аннибал круторогийПрогремит на железном слоне;Дряхлый Цезарь в пурпуровой тогеБрызнет кровью на плиты Сената;Старой власти и роскоши юнойТот же отблеск сверкнет в вышине…Но грядущий гудящий Вергилий –У кого он преемствует лиру?У слепых европейских Гомеров,У альпийских и ладожских саг,Тонким ладом восточных размеровОн оденет кровавые билли,Что взнесут покоренному мируЗвездяной атлантический стяг.О Европа, Вторая Эллада!Тишина. Философия. Песни.Годы движутся стройно и строгоОблаками вечерней зари,И алтарь Неизвестного БогаТихо теплится в сумраке сада…О, воскресни, былое, воскресни,Повторись, проблистай и умри.