на главную - закладки

Чтение онлайн

КНИГИ

switch

АВТОРЫ

ЖАНРЫ

Деловая литература

Детективы

Детские

Документальная литература

Дом и Семья

Драматургия

Жанр не определен

Компьютеры и Интернет

Любовные романы

Научно-образовательная

Поэзия

Приключения

Проза

Прочее

Религия и эзотерика

Справочная литература

Старинная литература

Техника

Фантастика

Фольклор

Юмор

Собрание стихотворений
на обложку

Шенгели Георгий Аркадьевич
Шрифт:

1919

1920-е годы

КОМЕНДАНТСКИЙ ЧАС

Норд-ост ревет и бьет о дом пустой. Слепая тьма ведет меня в трущобы, Где каменные обмерзают гробы. Но — поворот, и вот над чернотой Стеклянный куб, сияньем налитой, Тень от штыка втыкается в сугробы, И часовых полночные ознобы Вдруг застывают в ледяное «стой!». И пуговица путается туго Под пальцами, и вырывает вьюга Измятые мандаты, а латыш Глядит в глаза и ничему не верит: Он знает всё, чего и нет… Вдоль крыш Лязг проводов верстою время мерит.

1920

СВОЯ НУЖДА

На фронте бред. В бригадах по сто сабель. Мороз. Патронов мало. Фуража И хлеба нет. Противник жмет. Дрожа, О пополнениях взывает кабель. Здесь тоже бред. О смертных рангах табель: Сыпняк, брюшняк, возвратный. Смрад и ржа. Шалеют доктора и сторожа, И мертвецы — за штабелями штабель. А фельдшера — лишь выйдет — у ворот Уже три дня бабенка стережет, И на лице — решимость, тупость, мука: «Да ты ж пойми! По-доброму прошу! Ведь мужа моего отбила, сука! Сыпнячную продай, товарищ, вшу».

1920 (18.VIII.1933)

МАТЬ

Был август голубой. Была война. Брюшняк и голод. Гаубицы глухо За бухтой ухали. Клоками пуха Шрапнельного вспухала тишина. И в эти дни, безумные до дна, Неверно, как отравленная муха, По учрежденьям ползала старуха, Дика, оборвана и голодна. В ЧК, в ОНО, в Ревкоме, в Госиздате Рвала у всех досадно и некстати Внимание для бреда своего. Иссохший мозг одной томился ношей: «Сын умер мой… костюм на нем хороший… Не разрешите ль откопать его?»

1920 (18.VIII.1933)

КОРОТКИЙ РАЗГОВОР

На улицах безводный полдень. Зной. Дома ослепли и остекленели. Лишь кое-где на мякнущей панели Легли платаны тенью прорезной. Безлюдье. Вдруг — бегут. Вдруг — залп сквозной Ударил, взвизгнул. Звезды зазвенели Окон разбитых… В сердце ль, по стене ли Пополз дымок прокислой белизной. И за углом — лежит вдоль тротуара Расстрелянный. Сквозь медный тон загара Овосковелость мертвая глядит. Глаз вытаращил правый. Левый выбит. И на груди афишку: «Я — бандит» Лениво раскаленный ветер зыбит.

1920 (19.VIII.1933)

САМОСУД

Он ползает. Растоптанной губой Он ловит жизнь по сапогам суровым. И голос рваный выпадает ревом, Захлебываясь кровью и мольбой. А солнце золотит глаза коровам, Жующим жвачку. Воздух — голубой. А мужики — работают, и вой Скользит по лицам их железнобровым. Могила вырыта. Удар сплеча, И конокрад слетает, вереща, И снова заработали лопаты. Перехватила глина взгляд и крик, С травой сровнялась. Но бугор горбатый Рывком последним выперло на миг.

1920 (20–21.VIII.1933)

ПРОВОКАТОР

На мальчугана римского похож, Остряк, знаток вина, стихов, блондинок – Он щеголял изяществом ботинок И пряностью матросского «даешь!». А белый террор полз на черный рынок, Скупал измену; гибли ни за грош. А он грозил: «Ну будет сукам нож, Когда закончит Фрунзе поединок!» Закончил Фрунзе. С дрожью по ночам В подвалах контрразведки здесь и там Запоротых откапывали грудой. И в эти дни мелькнуло мне: узлы Едва таща, он юркал за углы С детенышем, с женою жидкогрудой.

1920 (1.IX.1933)

«ДУХ» И «МАТЕРИЯ»

Архиерей уперся: «Нет, пойду! С крестом! На площадь! Прямо в омут вражий!» Грозит погром. И партизаны стражей Построились — предотвратить беду. И многолетье рявкал дьякон ражий И кликал клир. Толпа пошла в бреду, И, тяжело мотаясь на ходу, Хоругви золотою взмыли пряжей. Но, глянув искоса, броневики Вдруг растерзали небо на куски, И в реве, визге, поросячьем гоне – Как Медный Всадник, с поднятой рукой – Скакал матрос на рыжем першероне, Из маузера кроя вдоль Сумской.

1920 (4–5.IX.1933)

«Валяло круто. Темно-ржавый борт…»

Валяло круто. Темно-ржавый борт Плечом ложился и вставал из хлябей. Но отлило; без всяких астролябий Могли прикинуть: за две мили порт. Вдруг на волнах, как мяч, как панцирь крабий, Встал полушар, огромен, черен, тверд, И заплясал, идя на нас, как черт, В мужских гортанях крик рождая бабий: «Под ветром мина!» — резкий поворот, Но цепок шторм. Нет хода. Смерть идет. Застыли. Вдруг рука сама схватила Винтовку. Треск — и бьет вулкан средь вод. Казалось, их до дна разворотила Душа освобожденная тротила.

1920

ИНТЕРВЕНТЫ

1
Из попугайной вырвавшись вольеры, С картавой речью, с жадным блеском глаз, Уставя клювы, перьями на нас Со шляп разлатых машут берсальеры. Вдоль хлестких бедер — стеки, револьверы; В руках — решимость выполнить приказ И придушить. И девок через час Уже с бульваров тащат, — кавалеры! Ну что ж! Мы постоим и поглядим: Сабинянками начинался Рим, А кончился… Друзья! без недоверья! И к январю, средь визга и ругни, Всем легионом драпали они, – И думалось: гораздо ниже перья!
2
И эти здесь! Потомки Мильтиада! Метр с небольшим, сюда включая штык. Недаром им большущий «большевик» Мерещится где надо и не надо. И торговать же Мильтиад привык! В любом подсумке два аптечных склада, – Сплошь кокаин. Таких и бить — досада. Ну и пришли «дванадесять язык»! Но быстро гаснет выгодное лето; Исчерпаны запасы «марафета», И близится январский Марафон. Но бегать с ношей умным нет охоты, Да и к чему? И каждый батальон Успел свои продать нам пулеметы.

1920 (29.I.1937)

«Здесь пир чумной; здесь каша тьмы и блеска…»

Здесь пир чумной; здесь каша тьмы и блеска; Смесь говоров; визг, хохот, плач и брань; Мундир, голландка, френч, юбчонка, рвань, Фуражка, шляпа, кепи, каска, феска. А там — дворец вознес над морем резко Своих колонн дорическую грань. Что там сейчас? Военный суд? Железка? Иль спекулянт жмет генералу длань? Уставя желтых глаз камер-обскуры, Толпу пронзает академик хмурый И, в дрожи сев, чеканит: «Во дворец!» И липнет некий чин к нему, как сводня, – Бочком… О чем поговорят сегодня Ландскнехт продажный и поэт-мертвец?
12345678910111213-32
Поделиться с друзьями:
© 2024 xBook

Почта для связи: xbook.shoplift810@passfwd.com