Тебя здесь нет, а я еще живу.Но тишину твою и безмятежностьКаким угодно словом назову,Но лишь не тем, в котором безнадежность.«Радость моя, мы с тобою расстались…»Радость моя, мы с тобою расстались.Как мне осилить бессрочность разлуки?Эти глаза мне вчера улыбались,Ласковы были вчера эти руки…Разве не это в житейской дорогеСловом одним называется: счастье…Были, конечно, у нас и тревоги,Но и в тревогах царило согласье.Помнишь — твои разделял я страданья,Даже теперь, когда ты умирала?Если твое прерывалась дыханье,Воздуха в легких и мне не хватало.Что же нас вдруг разлучило с тобою?Точно ли так безысходна могила?Или легла между нами чертоюТайная сила, но светлая сила?Смерть? Но черты твои так просветлели,Будто бы в них благодать отразилась,Будто в земной ты заснула постелиИ в беспечальной стране пробудилась.
«Я верю, Господи, что это знак…»
Я верю, Господи, что это знак,В котором благодать Твоя и сила,Что вечный свет, а не могильный мракУзнала днесь раба Твоя Людмила.Я верю, что дарован ей покой,Что Ты и жизнь ее, и воскресенье,И от нее отвел своей рукойБолезни, воздыханья и сомненья.И даже то, что не могу понять,Без ропота стараюсь я принять.Лишь в долгие часы ночной тоски,Забывшись, вдруг протягиваю руку —И нет ответной, любящей руки…Я все приму — но как принять разлуку?
«Ни радости, ни скорби нет конца…»
Ни радости, ни скорби нет конца.Любовь и смерть всегда в единоборстве.Пускай черты любимого лицаСтирает смерть в медлительном упорстве —Любовь их снова к жизни призоветДвиженьем памяти, простым и верным.И наш союз незыблем. Он живет.Он светит мне лучом нелицемерным.
«Поля без конца, без предела…»
Поля без конца, без предела,Где ночью рождаются сны,А днем пролегает несмелоГраница соседней страны,Где пахнет цветами, и летом,И сеном, и свежестью рос,И душным июльским ответомНа робкий весенний вопрос…Гляжу в безграничные дали,В мерцанье зеленых полей,Лежу в синеве и печали,В тоске благодатной моей.Я слышу жужжанье, и шепот,И шорох, и легкий полет,И горький бессмысленный ропотВ усталой душе не встает.Сюда приходил я и преждеОт пыльной судьбы городской,В неясной и смутной надежде,В желанный, но смутный покой.И даже в полях бесконечных,В июльский торжественный знойЛишь звук обещаний сердечныхМиражем парил предо мной.Теперь я вернулся на волю,Но только вернулся другим —И легче беседовать полюС внимательным сердцем моим.
«Если ночью мне долго не спится…»
Если ночью мне долго не спится,Тяжелеет уставшее сердцеИ толкутся назойливо мыслиВ беспросветном и гулком молчаньи, —Можно спички нащупать рукою;В темноте закурить папиросу;Можно лампу зажечь и часамиНеотрывно смотреть на обои;Можно просто, уткнувшись в подушку,Примириться с бессонным томленьем,С кем-то спорить, потом соглашатьсяИ опять находить возраженья.Только мало, убийственно малоВ этом споре надежды и силы,Только мало, кощунственно малоОстается ночных утешений.Утомляют ненужные мысли,Раздражает излишняя нежность,Надоели узоры на стенах…Тускло брезжит полоска рассвета.
«Ночью, когда совершенная…»
Ночью, когда совершеннаяВ доме царит тишина,Незащищенность мгновеннаяСердцу бывает дана.Все, что обычно скрывается,Все, что забыто не в срок,В памяти вдруг проявляется,Как непонятный упрек.Стиснет рукою железною,С болью дыханье прервет —И повисаешь над бездною,Падаешь в темный пролет…Может быть, это — отчаянье,Знак пустоты гробовой?Может быть, это — раскаянье,Вечности голос живой?
«Ну что мне в том, что ветряная мельница…»
Ну что мне в том, что ветряная мельницаТам на пригорке нас манит во сне?Ведь все равно ничто не переменитсяЗдесь, на чужбине, и в моей стране.И оттого, что у чужого домика,Который, может быть, похож на мой,Рыдая, надрывается гармоника, —Я все равно не возвращусь домой.О, я не меньше чувствую изгнание,Бездействием не меньше тягощусь,Храню надежды и воспоминания,Коплю в душе раскаянье и грусть.Но отчего неизъяснимо-русское,Мучительно-родное бытиеМне иногда напоминает узкое,Смертельно ранящее лезвие?
«Налетает беда, налетает…»
Налетает беда, налетаетЧерной тучей удушливых снов.В сердце хрупкое счастье растает —Я очнусь безотраден и вдов,Без любви, без друзей, на чужбине,Не считая обид и утрат,Настоящим изгнанником ныне,Без надежды на близкий возврат.Все проиграно в жизненном споре.Замолчали живые ручьи.Не хочу я удерживать гореИ холодные слезы мои.
«От неосознанной обиды…»
От неосознанной обидыПроснешься ночью, сам не свой,Как у подножья пирамиды —Один в пустыне мировой.Стучат часы над головоюС бесстрастной точностью вины,Как будто не самим тобоюОни вчера заведены.И больше ничего от века —Во времени заброшен ты:Ни радости, ни человека,Ни утешительной мечты.Встаешь в тоске неисцелимой —Все та же пустота в ответ.А за окном струится мимоКосым лучом фонарный свет,Без жалости, без снисхожденья,И кажется, что на стенеОтчетливое отраженьеТого, что в тайной глубине,Средь одиночества и боли,Помимо воли, против воли,Но все же сам, по мере сил,Ты своенравно возрастил.
«Все это — обманчиво и зыбко…»
Все это — обманчиво и зыбко,Я не верю песне и мечте.Напоказ цветет твоя улыбкаВ лживой и притворной простоте.Напоказ пронзительность и нежность,А за ними — нищета и труд,И, наверно, страх и безнадежностьВ тайной глубине твоей живут.Ты давно привыкла лицемерить:Как тебя мне в этом упрекнуть?Но смотрю, и не могу не веритьВ этот царственный и вечный путь.Что мне в том, что жизнь твоя убога,Что ведешь деньгам и ласкам счет,Если неподдельная тревогаМне сегодня вечером поет,Если танцем, голосом и скрипкойСкорбный мир ты вдруг преобразишь,И на краткий миг своей улыбкойРадость и бессмертие даришь.
«Все тягостней, все непробудней…»
Все тягостней, все непробуднейИ все безотчетной скучнейМои неподкупные будни,Упорство медлительных дней.И только в тревожном сияньиРаскосых и ласковых глаз,И только в неверном дыханьи,Еще разделяющем нас,Я вдруг забываю о честномИ бедном сознаньи моем.Есть властная прелесть в безвестном,Неверном, раскосом, чужом.Как будто цыганское пеньеИ горькая легкость ночейСожгли вековое терпеньеСияньем тревожных лучей.