Чтение онлайн

 Прошу Вас не удивляться моему многоречию. Оно объясняется всем изображенным выше.

 Однако, ради Бога, не поймите меня так, что будто во мне говорит авторское «задетое» самолюбие. Нет. Мое авторское самолюбие удовлетворено в высшей мере. Увы – не русскими, но чешскими (отчасти немецкими) критиками. К настоящему времени (если подходить статистически) я располагаю почти двумя десятками отзывов столичных, за малым исключением, рецензий. Некоторые из них таковы, что чувство меры и скромности не позволяет мне их приводить. Добрая треть лучших чешских критиков отметила Страну Прометея – и, право, это больше чем достаточно для первой книги «начинающего» писателя.

 Я очень надеюсь, что Вы не будете на меня в претензии за это письмо. Повторяю – оно пишется мною под непосредственным впечатлением от Вашей статьи. Рядом с Вашей статьей – заметка г. Подорожника показалась мне не то что неожиданной, но написанной как будто в неожиданном тоне. Не тот (представляется мне) взят нотный ключ! г. Подорожник находится в Варшаве, а устроители Дня Русской Культуры и Русского Дома, так же, как и я, – в Праге (в Париже я бывал и живал, но неподолгу). То неудовольствие, которое, несомненно, возникнет у лиц, задетых г. Подорожником – едва ли ощутится этим последним. И едва ли же я избегну последствий сего неудовольствия... Правда, и то сказать: – оно не будет первым. Но его (неудовольствия) острота, «перчистость», по-видимому, от этого не уменьшится.

 Если это возможно – убедительно и настойчиво прошу Вас прислать мне несколько экземпляров «Молвы» от 11-го с. июня. В свою очередь – я обещаюсь Вам исполнить какую-либо Вашу «литературно-газетно-книжную просьбу», связанную с Прагой. Говоря определеннее – мог бы прислать Вам то, что Вас интересует из евразийской литературы; а также – из так называемой «федоровской». Под федоровской литературой разумею писания самого Н.Ф. Федорова (Философия Общего Дела) и его сторонников и последователей: Горностаева, Сетницкого, Остромирова [226] . Мне чрезвычайно хотелось бы оказаться полезным для Вас.

 Примите выражение моего искреннего уважения,

покорный Ваш слуга <Чхеидзе>.

Переписка Л.Н. Гомолицкого с К.А. Чхеидзе находится в собрании: ГАРФ, ф. 5911, оп. 1, ед. хр. 29. Письма Гомолицкого – автографы, письма Чхеидзе – машинописные отпуски.

Константин Александрович Чхеидзе (1897-1974) – писатель, публицист, видный деятель евразийского движения 1930-х годов. Грузин по отцу, принадлежавший к древнему княжескому роду, русский по матери. В 1917 г., после окончания военного училища, служил в Кабардинском полку («Дикой дивизии») и участвовал в походе Корнилова на Петроград; в 1918-1920 на гражданской войне, год был адьютантом Начальника кабардинских частей генерала Заур-Бека Даутокова. Посла разгрома Врангеля и эвакуации в Константинополь и на о. Лемнос провел два года в Болгарии, откуда перебрался в 1923 г. в Чехословакию и поступил студентом на Русский юридический факультет в Праге, который окончил в 1928 г. В середине 1920-х годов обратился к литературной деятельности и публицистике, был членом кружка «Далиборка» и Союза русских писателей и журналистов. Со второй половины 1920-х годов становится деятельным участником евразийского движения, в августе 1928 г. был направлен в Париж для работы в редколлегии газеты Евразия, но в 1929 г. вернулся в Прагу, выступив против группы Сувчинского, на стороне «правых» евразийцев. Был одним из главных идеологов евразийства «посткламарского» периода. Весной 1933 приезжал с лекциями в Польшу – в Вильно («К.А. Чхеидзе в Польше», Молва, 1933, № 82, 8 апреля, стр. 3). В 1932 г. на русском языке в Шанхае, а в начале 1933 и в переводе на чешский в Праге выпустил книгу «Страна Прометея», где изобразил «рыцарскую жизнь Кабарды – прекраснейшей в мире земли, и благороднейшего народа из всех, с какими довелось встречаться», как писал он в своем автобиографическом очерке. «Я счастлив, что жил несколько лет среди кабардинцев». – «Эмигрантские писатели о себе». II. К. Чхеидзе, «О себе», Молва, 1933, № 294, 23-25 декабря, стр. 3. В 1932 г. создал вместе с Л.В. Копецким кружок по изучению современной русской литературы при Русском народном университете. Вместе с В.Ф. Булгаковым участвовал в подготовке Словаря русских зарубежных пиисателей. В 1945 г. был арестован советскими органами, вывезен в Москву и провел десять лет в советских лагерях по обвинению в антисоветской деятельности. В 1955 был освобожден и получил разрешение вернуться в Чехословакию, где вернулся к литературной работе. Библиографию публикаций К.А. Чхеидзе, составленную Й. Вацеком, см. в кн.: Z'iraj'ic'i do Slunce. Liter'arnevedn'y sborn'ik о zivote a d'ile gruz'insk'eho kn'izete Konstantina Ccheidzeho, spisovatele v Cech'ach. Sestavili V. Bystrov a J. Vacek (Praha: Bystrov a synov'e, 2002), стр. 93-123. См. о нем: А.Г. Гачева, «Из истории отечественной философской мысли. Неизвестные страницы евразийства конца 1920-1930-х годов. К.А.Чхеидзе и его концепция “совершенной идеократии”», Вопросы Философии, 2005, № 9, стр. 147-167.

19.6.33

 Дорогой автор «Страны Прометея» и многих рассказов, которые давно уже привлекли к Вам мое расположение.

 Следующий раз, если соберетесь ответить на это мое письмо, обязательно не забудьте прислать Ваше имя и отчество, так как без таковых никак нельзя обойтись русскому, собравшемуся написать письмо. Чтобы уже сразу покончить с этим вопросом, сообщаю Вам тут же свои – зовут меня Львом Николаевичем.

 В этой нашей первой заочной беседе мне суждено длинное предисловие, потому что должен еще извиниться перед Вами за то, что пишу это письмо на редакционных полосах, но в моей кочевой и непрочной эмигрантской жизни никогда нет ни приличной специальной бумаги для писем, ни своих конвертов, ни времени уделять этим важным вопросам. Полагаю, что Вы не осудите меня за эту вольность. Ведь мы в походе, а в походе не обращают внимания на внешние приличия.

 Я очень был рад прочесть Ваше письмо, тем более, что писал о Вашей книге не по долгу службы, не казенно, а искренне. И если уж Вы сообщили мне некоторые подробности о том, как печаталась Ваша «Страна Прометея» (очень у Вас это вышло удачным название!), то позволю и себе ответить тем же – рассказать, как печаталась моя рецензия. Хотел я сказать гораздо полнее и подробнее. Но, можно сказать, на половине дороги остановился и ужаснулся размером уже написанного. Вместо обычных дозволенных для беглой рецензии, отмечающей молодую литературную новинку, ста – ста пятидесяти строчек получилась тяжеловесная статья. С полным сознанием своей вины я принес ее редактору и вполне согласился с ним, что 400 строк обязывают. Отводя столько места молодому автору, газета тем самым говорит, что явление это исключительное. И вот от меня редактор потребовал доказательств исключительности этого явления. Единственным доказательством моим была сама книга. И я вернул ее редактору и стал ждать ответа. Ответом была чистая, нигде не тронутая редакторским карандашом, авторская корректура, а потом – промелькнувшая «неожиданная» (по-Вашему) фраза Подорожника [227] .

 Кстати об этой фразе. Мне кажется, Вы несправедливы к Подорожнику. Я его не защищаю, но согласитесь, что в его сравнении ничего для Вас обидного не было, а если мог таиться вред (в том смысле, что и Вы и учредители «культуры» в Праге), то в иной плоскости, гораздо более для Вас важной – плоскости завоевания литературного имени – есть доля и пользы. Ведь Подорожник колол их казенной культурой, справедливо указывая на Ваш пример – настоящая живая ценность должна паломничать из Праги в Харбин в поисках своего осуществления.

 Хотелось бы, чтобы эта наша первая встреча не оборвалась, а дала начало более близкому знакомству. Исполняя Вашу просьбу, посылаю Вам несколько номеров «Молвы». Очень благодарен Вам за готовность Вашу оказать мне в свою очередь услугу. Принимаю это в порядке завязывающейся между нами дружбы. В Варшаве так трудно с книгой, что, несмотря на большое свое желание, я до сих пор почти не знаком с евразийским течением, а о Н. Федорове знаю только понаслышке. Буду Вам очень благодарен за наиболее характерное для Н.Ф. из евразийской литературы [228] . То, что Вы укажете, я, прочтя, отошлю Вам обратно. Сноситься со мною удобнее всего по адресу Российского Общественного Комитета.

 Собравшись ответить мне на это письмо, напишите мне также о литературной жизни в Праге. Печатаетесь ли Вы где-нибудь сейчас? Работаете ли серьезно над углублением своего оригинального дарования? Недавно читал отпечатанные на гектографе Ваши статьи (особенно понравилось о Хлебникове – надо бы подробнее – кстати, нельзя ли бы хоть на короткий срок его сочинения?). Когда книга этих статей будет напечатана? [229]  Жду ответа. Сердечно Ваш Л. Гомолицкий.

22-VI-33

 Дорогой Лев Николаевич! Итак – знакомство состоялось – теперь будем ожидать личной встречи, чтобы его закрепить и обратить в дружбу. Вы приносите извинение в том, что пишете на редакционной бумаге. Я же должен принести повинную за привычку стукать на машинке. Совсем разучился писать чернилами (если не пишу на машинке – пишу карандашом – это всё «последствия гражданской войны»!). Ваш рассказ о рецензии заставляет меня испытывать разнообразныые чувства. Прежде всего – это замечательное свойство человеческого слова – вызывать детонацию переживаний и настроений. И ту именно детонацию, которая имелась в виду! Вы отметили в своем отзыве те места книги, которые писались с немалым душевным трепетом. Что иное – если не очевидное «родство душ» – обнаруживает это? – И потом, вторичная аппробация со стороны главного редактора. Ведь, наверное, главный редактор – человек успокоенный – в том смысле, что уже привык к «сенсациям», «новинкам» и пр. Его мнение мне также очень дорого!.. Я перечитал заметку г. Подорожника и восстановил в памяти то, что писал Вам по поводу этой заметки. Кажется, тут небольшое недоразумение? – Я абсолютно не чувствую себя задетым!! Напротив, мне чрезвычайно лестно (честное слово!) сознавать, что мое имя поставлено с именами лучших русских художников. Кроме того – самый факт, что в Варшаве нашелся незаинтересованный человек, человек большой культуры, который так высказался, – меня ободряет и возбуждает во мне некую новую волну веры в людей. – Но есть другая сторона дела. – Я говорю о тех людях, которые были задеты г. Подорожником. Повторяю – они обижены, и – кажется – зело. Обижены они гл<авным> о<бразом> на «Молву». Но «изливают раздражение» на причину (как они полагают) заметки г. Подорожника, т.е. – на Вашего слугу... Скучно и утомительно рассказывать: – как и почему установились достаточно неприязненные взаимоотношения между одной и другой частью русской колонии в Праге. Иной раз – эта неприязнь скрыта глубоко (и не очень глубоко) в сердцах и душах. Иногда – вырывается наружу подобно Везувию или, лучше, грязевой сопке – более похоже... Таким образом, наверное, нашлись люди, уже создавшие какую-нибудь легенду, вроде того, что я просил кого-нибудь в Варшаве – написать вот такую вот заметку, и так далее. Повторяю: – скука. Хочу резюмировать: не я обижен – о, нет! – я – польщен! – но обижены устроители Дня культуры (я к ним не принадлежу!) – и их обида (может быть, и заслуженная, ими самими вызванная) – меня огорчает. Ведь и то сказать: – каждый хочет жить и утверждаться в жизни. Одни это делают так, другие иначе. Герострат подпалил храм. Добчинский, Бобчинский – дали взятку Хлестакову, чтобы он сказал в Питере, что – да, в таком-то городе проживают такие-то люди... Одним словом – нельзя никому запрещать забавляться на свой лад. И если уж зашел об этом разговор, то главная драма между двумя поколениями эмиграции, несомненно, заключается в том, что младшее поколение – худо ли, хорошо ли – хочет идти с жизнью, вдумывается в проблематику революции, ищет выхода, опираясь на факты современности. А старшее – начисто отрицает то, что произошло в России с октября 1917 г. – не желает считаться с фактами, не желает пересмотреть однажды взятую на веру догму. Я присутствовал при нескольких собраниях, где происходили битвы между двумя поколениями (да и сам подчас бился). Но вспоминаю характерную оценку. В один городок под Прагой прибыли представители старшего поколения – агитировать не то в пользу «Возрождения», не то «России и Славянства». Собрали публику. Защищался такой тезис: – желание молодежи оторваться от старших – есть желание сбросить с себя цепи истории, бремя традиций; – в пределе – это желание обнаруживать рабскую психологию не-свободных людей... И если, добавляли они, сейчас в моде издеваться над старшим поколением, то не напоминает ли вам это глумление Хама?.. и т.д. Потом стали возражать младшие (весь разговор велся довольно резко, публика не стеснялась). Их слова сводились к следующему: – сейчас старики призывают идти за ними, натягивая на себя тогу хранителей традиций. Но ведь вы, сволочи, брешете (извините за пунктуальность передачи). Именно вы, наши «отцы», отказались от традиций, воспели революцию и произвели революцию, и как раз в момент, когда приход революции означал самоубийство России. А теперь вы нам толкуете о традициях! теперь вы заранее обвиняете нас в рабстве (психология!) и хамстве (сын Ноя), потому – что ваш путь – не наш путь. С таким подходом вы ничего не достигнете и т.д. А один из «молодежи» (молодежь относительная, лет 25-35) грозил воскресить обычай каких-то островитян, у которых считалось «милосердным» проломить череп вождю, проигравшему битву, – дабы он не мучался всю остальную жизнь. – Получается неожиданная картина. «Отцы» – бывшие революционеры – теперь консерваторы, трусы в области мысли. «Дети» – бывшие анти-революционеры – даже контр-революционеры – оказываются сразу: против отцов и против коммунистов – считая, что эти ягоды – одного поля... Уже значительно позже, в этом году (а описанный инцидент происходил лет 8 назад) – я тут выступал с докладом на тему: Империя, Революция, Возникающая Россия. И судя по той злобе, которую вызвал мой доклад у людей промежуточного положения (т.е. как раз т<ак> наз<ываемых> отцов) – можно сказать – попал в точку. Ибо – эти люди (Струве, Милюков, Керенский и Ко) в свое время шли с революцией (1905) – предали ее; пошли потом с реакцией, с падающей империей – чтобы потом предать и ее – во время войны, в руки коммунистов. Игрой злой судьбы эта же компания «возглавляла» белое движение – чтобы и его проиграть. И сейчас – эти же (!) люди мешают новым силам вступить в единоборство с коммунистами. Мешают чем? – клеветой, сплетней, доносом, нежеланием сознаться в ошибках, нежеланием прислушаться к зовам и требованиям эпохи.

 Ну, я увлекся.

 «Молву» еще не получил – благодарю за внимание.

 Посылаю кое-что из ЕА <евразийской> литературы, также из федоровской. Недавно я читал спор о смерти между г. Брандом и еще кем-то [230] . Спор интересный, но оба спорщика, так сказать, «не в курсе дела». Современная философская, научная и религиозная мысль гораздо сложнее, глубже и многообразнее подходит к этому важнейшему вопросу. Рекомендую Вам книги: Л. Берг «Номогенез», СПБ, 1922, Успенский «Терциум органум» Берлин, 1931, о. П. Флоренский «Столп и утверждение истины», два издания – старое московское, новое (1931) берлинское. Далее, А. Бергсон, Творческая эволюция, С. Метальников «Проблема бессмертия», 1924, и, конечно, Н.Ф. Федоров – еще в конце XIX века обогнавший всех их – необыкновенный, боговдохновенный, пречистый, глубочайший и гениальнейший всемирный и на все времена мыслитель. То, что я Вам вышлю – пожалуйста, оставьте у себя. Об одном прошу: – дайте движение посланным материалам. Движение какое? – в печати, в слове (лекции), наконец – дайте прочесть тем, кто достаточно уже видел, жил, страдал и искал – кто подготовлен к обдумыванию, к внутреннему переживанию подобного рода проблем.