Чтение онлайн

 Теперь – Ваш автобиографический очерк будет напечатан в одном из ближайших номеров газеты [250] . Экземпляр этой газеты я вышлю Вам.

 «Инфор<мационную> Газ<ету>» мы еще не получили.

 Как Ваши пальцы, которые Вы так некстати порезали. Я как-то невольно думал о них, гадая, чем Вы порезали их, и ничего не придумал.

 Мое здоровье неважно, но пока работы не прерывал. По-прежнему кручусь с утра до вечера, как белка в колесе.

Ваш

Л. Гомолицкий.

1. «Эмигрантские писатели о себе». II. К. Чхеидзе, «О себе», Молва, 1933, № 294, 23-25 декабря, стр.3.

29.XII.33.

Глубокоуважаемый

Алексей Михайлович,

 отвечая на мою посылку – мой Дом, Вы не могли знать, какую радость отправляете мне под видом письма.

 Когда я посылал Вам Дом [251] , думал было, но не решился вложить в него письмо. Может быть, потому, что, не написав еще его, знал, что обращение мое к Вам будет признанием. Представлял себе слова моего письма уже лежащими под Вашими глазами...

 Сердечная внимательность, с какою Вы отнеслись ко мне, теперь ободряет меня.

 И возможно, что я даже должен сказать.

 Авторское рукописанье одухотворено – на нем еще дыханье и телесная теплота того, кто писал – но все-таки Розанов напрасно проклинал медный язык Гутенберга (скорбел о времени, когда еще «проклятый Гутенберг» не «облизал своим медным языком всех писателей» и они еще не «обездушели в печати») [252] . Где же писателю переписывать во множестве себя, чтобы на всех хватило, кто хочет. При том, и облизанное Гутенбергом писанье останется неотъемлемо его, автора, – ниточкой сказочного клубка, протянутой от авторского сердца к читательским. Вот Вы ничего не знали о моем существовании,

 а я с детства рос под Вашим глазом, хотя для Вас и невидимый.

 Теперь же, за все годы зарубежья, самое близкое, самое живое и человечное слово для меня –

– Ваше.

В газете, журнале, где только случится прочесть – как близкая, дорогая встреча.

 Это я и боялся написать, потому что думал, что не поверите моей искренности. А я как на исповеди говорю Вам.

 Говорю не для какой-то цели. А п<отому> ч<то> казалось временами, что надо, может быть, необходимо сказать. Просто по человечеству – человек должен сказать другому о том очень хорошем чувстве, которое соединяет его с

ним...

 За Ваше же письмо сердечно отзывчивое я Вам так же сердечно благодарен. Совет Ваш исполнил – Зарецкому книжку послал и получил от него уже ответ, что книжка выставлена. Послал еще ему и другие рисунки [253] . Я.Б. Полонскому [254]  тоже пошлю – специально сейчас переписываю для него экземпляр. Номера газеты Полонскому послал и послал также и Вам – Вы писали, что ждете их от Д. Кнута.

 Ответ на анкету Союза мы ждем. Думаем, что собранный нами материал пригодится не только для нашего случая, но и для истории. Пока на 50 запросов мы получили 20 ответов. Жалко не довести до конца. Почти не ответил никто из молодых в Париже. Если они бывают у Вас, попросите их внимательней отнестись к нашей просьбе.

 Что сейчас с Кнутом? У меня всё время теперь тревога о нем. Я его люблю. Он очень близок мне. Писал ему последнее время несколько раз, но не получил ответа. Наверно плохо ему, если молчит.

 Поклон Д.В. Философову я передал.

Л. Гомолицкий.

Варшава

Podwale 5, m. 3

«Ros. Komitet

Spoleczny»

Автограф (почерк, напоминающий ремизовскую «каллиграфию»).

9.I.34.

Дорогой Довид Миронович,

 до Варшавы дошел слух, что Вы уже написали свой автобиографический очерк для «Молвы». Почему же не посылаете? [255]  И что у Вас, дорогой, что Вы так долго молчите?

 Сейчас, когда пишу это, уже очень поздняя ночь. Жена больна – спит. Я же только что прочел Ваш рассказ во «Встречах» [256] . Жена прочла его до меня, сказала, что хочет написать Вам, что понятен он вполне может быть только для еврея. Но вот мне он тоже хорошо понятен. Хотя я не в счет – знаком мне еврейский быт русской провинции. Особый «еврейско-русский воздух» [257] .

 Получили ли мой «Дом»? И что Вы решили о нем? Послал его А.М. Ремизову. А.М. посоветывал послать экземпляры в Прагу на выставку Зарецкого и Я.Б.Полонскому. Совет исполнил. В Праге книжка удостоилась – была выставлена. Отвечая А.М., не удержался от признания – ведь А.М. мой любимейший писатель [258] , единственный, перед которым у меня трепетная любовь, т.е. привязанность. И это с детства – п<отому> ч<то> рос на его книгах. Боюсь – понял ли мою искренность и что не мог не сказать ему этого (ведь у меня давно уже было чувство – если уйдет Ремизов, мне будет невозможно тяжело, что не сказал ему). Вы его знаете лично – скажите, Довид Миронович – понял? – и не принял плохо?

 Кому еще из молодых послать анкету Союза Писателей и номера «Молвы»?

 Кстати уже пишу Вам... Перепишу сейчас и присоединю к письму свои стихи. Если найдете их достойными Парижа (Вы как-то ничего не пишете о моих стихах – Вам, наверно, кажется всё, что я произвожу, провинциальным и... скажите и это, всё скажите – ведь я не пристрастен к своему; это всё равно, что в деле, когда говорят: «плохо делаешь – надо вот так и надо знать, чтобы делать» – только пользу приносят. Я всегда готов отказаться от себя и умею глядеть на свое со стороны глазами не «я», а «он». Будьте даже неумолимы, но только до конца откровенны... Я хочу так же, как «Дом», переписать и остальное – 4 сборника и послать их Вам). Так вот, если найдете возможными для Парижа, не откажите попробовать пристроить где-нибудь, – где – Вам виднее [259] .