Сочинения русского периода. Стихи. Переводы. Переписка. Том 2
Шрифт:
–––––
*
Предгрозовые электрические травы, проводники Господних сил. о, острия упругие, – вас черной лавой эфир небесный раскалил. Не травяная кровь зеленая, но искры по вашим стеблям из корней вверх устремляются, на остриях повиснув, слетают в знойный дух и вей. В мир утоляющий реки войдя, корова, из губ медлительных точа по капле воду, пьет из голубого предчувствие грозы, луча. И вот, клубится ваше знойное дыханье, из берегов земли растет и дышет молнией и тяжкое бряцанье гремит с дымящихся высот. От молний рушатся деревья, тучи, домы, горят дела людей, слова... Так, став огнем, став дымом туч, став громом, колеблет мир земной трава. [261] <приписка:> Польский известный поэт Вл. Слободник хочет приобрести все Ваши три книги. Просил меня написать Вам об этом и спросить, где он может их выписать?261
№ 203. Вошло в таллиннский сборник Цветник. Дом (1936) без разбиения на катрены.
Собрание Владимира Хазана (Иерусалим).
34. Гомолицкий – Бему
15 января 1934 г.
Многоуважаемый
Альфред Людвигович,
Вы читаете «Молву», а потому не буду повторяться – рассказывать о предпринятой Союзом и газетой кампании против «советского» номера Вядомостей Литерацких. То, что уже нами сделано в этом направлении, Вы знаете. Разослав опросные письма писателям «академикам», мы теперь обращаемся к молодым литературным содружествам – и прежде всего к «Скиту». В это письмо я вкладываю несколько обращений Союза к писателям с просьбой вручить их тем из скитников, которых Вы считаете наиболее достойными и одаренными. Прежде всего, конечно, Головиной и Лебедеву. Если не хватит анкетных листов, то, я думаю, это не помешает тем из скитников, кто захочет принять участие в нашем деле, ответить нам и без специального к нему обращения.
Кроме того, и это уже по линии газеты, было бы очень важно получить автобиографические очерки от молодых пражских писателей (такие, как уже дали в газету Шершун, Чхеидзе и Городецкая) [262] и опять-таки прежде всего от Головиной и Лебедева. Для них я послал номера газеты с первыми автобиографиями через Вас, не зная их адреса [263] .
Всецело рассчитываю, Альфред Людвигович, на Вашу поддержку и помощь. Знаю, что не откажете в этом; потому и осмелился потревожить Вас.
262
Под шапкой «Эмигрантские писатели о себе» очерки С. Шаршуна и К. Чхеидзе были помещены в Молве в № 294 от 23-25 декабря 1923, а очерк Н. Городецкой (как и очерк Гомолицкого) в рождественском номере (№ 5) от 6 января 1934.
263
Ни один из этих наиболее ценимых тогда Гомолицким поэтов «Скита» в предпринятой Молвой кампании участия не принял.
С уважением
Л. Гомолицкий.
Машинопись, на бланке Союза русских писателей и журналистов в Польше.
35. Гомолицкий – Ремизову
31.1.34 г.
Многоуважаемый
Алексей Михайлович,
Вы очень добры ко мне. Благодарю Вас за весточку и тургеневские сны [264] . По-новому перечел Вашу статью, а рисунки к снам видел впервые. Не устоял, чтобы не написать, а что вышло – не знаю [265] . Боюсь – не осудите ли...
264
Aleksei Remizow. Tourgu'eniev po'ete du r^eve. Orn'e de douze dessins de l’auteur. Trad. du russe par H.Pernot-Feldman (Paris: Hippocrate, 1933).
265
Л.Н. Гомолицкий, «Тургеневские сны в ремизовских рисунках», Молва, 1934, № 23, 28 января, стр. 4.
Первопечатник Иван Федоров близок мне – 13 лет дышал тем же воздухом, что и он несколько веков тому назад. Жил в Остроге, где он, Федоров, в типографии князя Василия – Константина Острожского тискал первую печатную Библию (Острожскую). Для меня было жуткою страстью рыться в архиве Острожских [266] и бродить в подземельях замка... Потом привелось жить в одном из таких подземелий – поселил город, п<отому> ч<то> из квартиры выселили и деваться было некуда. Было там так: невидимые темные своды, полукруг решетчатого окна в полу – верх окна мне по пояс. И всего света в комнате что это окно. Со стен текла мутная влага. Ложишься в постель – точно одеяло, подушки только что отжали. Но еще глубже и дальше в камне – в замурованной нише двери я устроил себе келейку. Была такая маленькая, что нагревалась – раскалялась от керосиновой лампы. Выбелил, смастерил сам стол – и там в каменной тишине работал...
266
Ср.: Л.Н. Гомолицкий, «Письмо в редакцию», За Свободу!, 1931, № 266, 6 октября, стр. 4.
Когда вспоминаю о том времени, думаю – вот теперь в Варшаве, хотя, казалось бы, в условиях лучших, а всё равно сидишь духовно в таком же камне. Нет света, нет на ком смерить себя. Пусто здесь очень. А чтобы услышать совет издалека, надо издать, издать же недоступно. Рукописное же (как мой «Дом»), наверно, не считают за книгу. Вот хотя бы «Послед<ние> Новости», куда послал «на отзыв», – не только отзыв, а даже в список книг, полученных редакцией, не поместили [267] . И большая-большая грусть подступает. И так живешь через силу. То, что сделано – отвоевано у жизни. И иногда шепчет что-то – «стоит ли воевать, нужно ли кому-нибудь отвоеванное» [268] . А я ничего не могу ответить – не знаю. И оно, обрадовавшись, толкает – «а если не стоит воевать, не стоит и жить». И от усталости, ломаясь от работы, в смертном трепете боясь потерять работу – я внутренно соглашаюсь... Но не надо об этом.
267
Отзыв вскоре появился. См.: Георгий Адамович, «Стихи», Последние Новости, 1934, 8 февраля, стр. 2.
268
Ср. рассказ Гомолицкого «В отвоеванной области».
Зовут меня Львом Николаевичем. До последней минуты родители не знали, что буду Львом, думали – Борисом. В день крестин пришла телеграмма от бабушки: крестить Львом – как все первенцы в ее роде. Один мой дядя так никогда и не мог примириться с этим – звал меня Тигр Тигрычем. Только мама думала, что это от папы Льва (хотя я – Лев Катанский) [269] – когда я должен был родиться, – умер папа Лев и мама много читала о нем в газетах и журналах. Решила: душа его вошла в меня, стала моею и выбрала себе прежнее свое имя.
269
Православный святой, епископ Катанский (VIII в.), память которого отмечается 20 февраля (5 марта).
Жду с нетерпением «Временника русской книги». И если бы можно было, чтобы Я.Б. Полонский не только III [270] , но и все три прислал.
От Кнута письмо получил.
Искренне Ваш Л. Гомолицкий.
Warszawa, Podwale 5, m. 3 «Ros. Komitet Spoleczny»
Автограф.
36. Гомолицкий – Чхеидзе
2/II 1934
270
В третьем выпуске Временника Общества русской книги, вышедшем в Париже (1932) была напечатана, в частности, статья: Мих. Осоргин, «Рукописные книги московской лавки писателей 1919-1921» (стр. 49-60). Все четыре выпуска Временника были переизданы в Москве в 2007 г.
Письмо Ваше очень растрогало меня, дорогой Друг, тем более, что пришло оно в такую тяжелую для меня (и морально и житейски тяжелую) минуту. «Молва» скончалась. Нет больше дела, которым я жил, которое было моей жизнью. Теперь – страшно голода, бездомья, прозябанья, но еще страшнее, что больше негде печататься. С заграничными изданьями нет такой тесной связи, да если бы и была – откуда взять средств на переписку. Заканчиваю последние письма, пока еще есть возможность разослать их, чтобы потом замолкнуть. Все газеты я посылал Вам, и мне странно, что они не дошли. Теперь пошлю снова Вам то, что, может быть, интересно для Вас. Напишите, дорогой, получили ли, но уже по адресу комитета (Podwale 5, m. 3 «Ros. Komitet spoleczny», Warszawa). Вы ничего не пишете, получили ли обратно свою статью о Федорове, которую редакция по ряду соображений не могла принять к печати. У меня это было на совести – невольно. Я думал: Вам могло показаться (номер со своей статьей я тогда же Вам послал), что моей статье было отдано предпочтение перед Вашей. Но это было не так. Моя пошла потому, что нельзя было не отметить годовщину, и никакого лицеприятия тут не могло быть. Теперь могу свободно сказать Вам это перед лицом дорогого покойника.
«Информационную Газету» редакция получила, но не успела связаться с ней просто потому, что уже чувствовалось у нас веяние смертного конца.
Сегодня я, как всегда утром, приехал в редакцию. По дороге в трамвае я почему-то думал о Вас. В редакции застал одного курьера, который принес с каждым днем редеющую почту. Пусто и жутко. Жизнь отошла от этого места. Нашел Ваше пиcьмо и первое – прочел его. Когда я впервые узнал о конце газеты (это было внезапно), – я перенес это мужественно. Мужественно скрыл от жены в первый вечер о нашей катастрофе... И только Ваше письмо раскрыло передо мной всю глубину моего горя. До этой минуты я не знал, что от этого плачут.
Потерять в изгнании свою газету – то же, что вторично пережить потерю Родины.
Вы писали письмо в тот день, когда вышел последний номер.
Я очень признателен Вам за Ваше сердечное, дружеское отношение ко мне. М<ожет> б<ыть>, Вы и переоцениваете мои творческие возможности. Но если даже и нет, то чт'o в них, раз всё равно это только возможности, раз реализовать их негде. Опять нужно уходить от любимого дела. Бог весть куда опять забросит жизнь. М<ожет> б<ыть>, даже нельзя будет писать. Рухнет мой «дом» (вся моя личная жизнь держалась на скромном заработке в газете). А я уже устал, очень устал бороться. Думаю, что и всё поколение наше устало, как Сизиф, вечно тащить в гору и вечно выпускать у самой вершины камень маленького житейского благополучия.