Чтение онлайн

Длинный стол, и на почетном месте

Между теней Бальдур восседает.

Обратился Гермод с просьбой к Гелле:

«Отпусти ты брата снова в небо;

Все о нем жестоко плачут боги

И какой угодно предлагают

За него тебе богатый выкуп».

Отвечала адская богиня:

«Отпущу, пожалуй, но с условьем:

Если все, что только есть на свете,

Существа по Бальдуре заплачут,

Бальдур в небо снова возвратится.

Если ж нет и хоть один найдется,

Кто о нем не будет плакать, Бальдур

Никогда на свет уже не выйдет».

9 Воротился Гермод снова в Азград

И привез ответ свирепой Геллы.

Как ответ тот услыхала Фригга,

Призывает тотчас буйных Ветров,

Говорит им: «Полетите, Ветры,

Вы во все концы по белу свету,

И скажите всякой божьей твари,

Синю морю, месяцу и звездам,

Темну лесу, всякой мелкой пташке,

И большим зверям, и человекам,

Что скончался Бальдур, мол, пресветлый,

Чтоб молили, да отпустит Гелла

Всем опять его на радость в небо».

Понеслись по белу свету Ветры

С лютой вестью каждой божьей твари, —

И поднялся стон со всей вселенной:

Взвыли Ветры, море заревело,

И леса завыли, заскрипели,

Люди, звери, у кого есть голос,

Возопили; у безгласной твари ж,

У металлов и у гор и камней,

Слезы вдруг безмолвные, такие,

Как весной лиют они, встречая

После хлада и мороза солнце

(Но тогда на радость, тут от скорби),

Потекли обильными струями...

Но была в горе одна пещера.

Там, покров свой белый не скидая

Никогда, сидела великанша

(Некогда она царила в мире,

Но была побеждена Одином

И в пещере темной укрывалась).

Та на слово вестников небесных

Из скалы угрюмо отвечала:

«Я с сухими разве лишь глазами

О красавце Бальдуре заплачу:

Будь он жив иль мертв — он мне не нужен!

Пусть его сидит себе у Геллы!»

Так у Геллы и остался Бальдур».

10 Кончил вещий старец. Слушал Конунг

И еще поник главою ниже.

Сквозь золу едва мерцали угли.

В забытьи склонился вещий старец.

Поутру открыл он очи: Конунг

Так же всё сидит на том же месте;

Чуть свалилась с плеч медвежья шуба,

Бледный луч скользил кой-где по складкам

Золотой истершейся одежды,

Освещая грозный облик, с длинной

Бородой, с нависшей бровью. Конунг

Был уж мертв. Судьбы его свершились.

<1870>

ПУЛЬЧИНЕЛЛЬ

В Неаполе, — когда еще Неаполь

Был сам собой, был раем ладзаронов —

Философов и практиков-бандитов,

Бандитов всяких — режущих, казнящих,

С тонзурою иль без тонзуры — в этом

Неаполе времен минувших, жил

Чудесный карлик... Маленький, горбатый,

Со львиною огромной головой

И с ножками и ручками ребенка.

Он был похож как раз на мальчугана

В комической, большой античной маске:

Таких фигур в помпейских фресках много,

Его мама и померла от горя,

В уродстве сына видя наказанье

Господне «за грехи отцов...» Отец же —

Он был мудрец с вольтеровским оттенком,

Хоть волею судеб и занимался

Сомнительной профессией (знакомил

Он с красотой живой Партенопеи

Приезжих иностранцев) — он об сыне

Судил не так. Он говорил, что эта

Наружность — дар фортуны: Пеппо с нею

Наверно будет первым майордомом

У герцогов, пажом у короля,

И комнатной игрушкой королевы.

Он так и умер в этом убежденье.

Но не сбылось пророчество: бедняга

Не в практика родителя сложился.

Кормился переписываньем ролей,

Был вхож в театр чрез это, за кулисы,

А весь свой день сидел в библиотеке.

И что прочел он — богу лишь известно,

Равно как то, чего бы не прочел он!

Всё изучал: историков, поэтов,

Особенно ж — трагический театр