Сочинения в двух томах
Шрифт:
Италии. Душой он погрузился
В мир Клеопатр, Ассуров, Митридатов,
И этих-то сценических гигантов
Размах усвоил, страсть, величье, пафос;
Он глубоко прочувствовал, продумал
Все положенья, все движенья сердца,
Весь смысл, всю суть трагедии постиг, —
Так что когда, в кругу своих клиентов,
Оборванных таких же бедняков,
Читал он, — эти все гиганты
Всё становились меньше, меньше — но
Зато росло в размерах колоссальных
Одно лицо — без образа и вида
И без речей — которое безмолвно,
Неудержимо, холодно их губит,
И что в трагедии зовется Роком.
И этому безличному Молоху —
Как говорил один аббат, любивший
Его послушать, Пеппо особливо
Сочувствовал. Аббат в восторге
Говаривал не раз: «Ты, caro mio,[68]
Наверно был бы величайшим в мире
Трагическим актером, если б только
В размерах был обыкновенных создан,
Без важных недостатков и излишеств;
При этих же особенностях, — годен
Не более, как к роли — Пульчинелля».
Что ж делать! Бедность и — пожалуй — жажда,
Как говорил он, сцены и подмостков,
Его судьбу решили, — и Неаполь
В нем приобрел такого Пульчинелля,
Каких еще не видывал от века!
В театре — давка. Ездит знать и двор.
Тройные цены. Импрессарий — пляшет,
И в городе лишь речь — о Пульчинелле.
Такого смеха у своих подножий
Не слыхивал конечно уж Везувий
С тех самых дней, как вечною угрозой
Над городом он стал и повторяет
Ежеминутно людям: «Веселитесь
И смейтеся, пока даю вам время!»
А тайна смеха вот в чем заключалась:
Пеппино никогда смешить не думал!
И в колпаке дурацком Пульчинелля
Всё так же роль свою играл серьезно,
Как будто роль Аякса иль Ахилла.
Он бросил фарс, дал душу Пульчинеллю
(К тому же был импровизатор чудный
И в роль вставлял горячие тирады,
Высокого исполненные чувства,
И пафоса, и образов гигантских,
Достойных кисти лишь Микеланджело!),
Он искрен был, язвителен, был страстен, —
Но это всё — при страшной образине,
При заплетавшихся кривых ногах,
При маленьких ручонках, при горбе —
В партере вызывало — взрывы смеха!
Он забывал себя, весь отдавался
Потоку чувств и вдохновенной мысли,
И ожидал в ответ восторга, слез,
Всеобщего, быть может, покаянья, —
А тут дурацкий смех, шальные крики!
Полиция — и та не возмущалась,
Когда вещал он в пламенных стихах
О благородстве, о «святой» свободе!
Бывало, с грустью, с жалостью он смотрит
В партер, как в пропасть с тысячами гадов
Хохочущих — и эта грусть и жалость
Такою в нем гримасой выражалась,
Что клик и смех в партере удвоялся...
Не выдержит, и кинется он к рампе,
И в ярости грозить начнет, ругаться:
«О! пошлости клокочущая бездна!
Чудовища! нет! я б свое уродство
Не променял на ваше», — он кричит, —
И — пуще смех!.. Тогда, на зло глупцам —
Он пустится кувыркаться и прыгать,
И уж конца рукоплесканьям нету!
А упадет лишь занавес — директор
Его в объятья: «Так, maestro[69], так!
Ругайте их, и плачьте! плачьте больше!
Тем лучше: сбор — невероятный! Мы —
Мы мильонеры будем!» Не успеет
Директору в лицо он кинуть: «Porco!»[70] —
Как сотни рук его уж подымают,
И как он там ни бейся, ни лягайся,
А с песнями, при факелах, несут
Его до самой до его локанды,
Где, наконец освободясь от плена,
На бедное бросается он ложе
И горячо и горько, горько плачет!
Неаполь был в восторге. Говорят,
Из инквизиции тихонько члены
В закрытых ложах хаживали часто
Им любоваться и, как все, смеялись
От сердца, самым добродушным смехом.
Но он — кумир толпы и божество,
В душе возненавидел и Неаполь,
И сцену, и давно б ее оставил,
Когда б она ему не доставляла