Чтение онлайн

Народность — всё же из понятий узких,

И в этом шаг мы сделали назад,

От образцов отрекшися французских...

Но — век таков! И все теперь хотят

Преобразиться в православных русских,

Меж тем как многие едва-едва

Осилить могут русские слова...

Вон — князь Андрей на это, лоб нахмуря,

Глядит как на опасную игру!

И говорит, что уж «глаза зажмуря

Давно живу и вечно на юру»,

Что, «впрочем, нас бы не застала буря,

А там — всё пропадай, когда умру!..»

Он в этом видит признаки паденья

И нравственных начал и просвещенья...

И до сих пор упрямый старый туз

Твердит одно: «Европа есть обширный

Салон, где всякий — немец иль француз —

Своя семья! У всех один, всемирный,

Тон, образованность, и ум, и вкус!

Нас только терпят там, пока мы смирно

Сидим себе, как дети за столом,

On nous subit — a contrecoeur[74] притом...»

Но князь чудак! Он парадокс ходячий!

Он отрицал Россию! И с княжной

У них всегда, бывало, спор горячий.

Патриотизм княжны был огнь живой!

России честь, победы, неудачи —

Воспринимала всё она душой,

Всё обсуждая без предубежденья,

С высокой, европейской точки зренья...

И вот с такой душою и умом,

Всё восприняв, что запад просвещенный

Взращал веками в цветнике своем,

Она явилась с ношей благовонной

В наш свет — и так поставила свой дом,

Что сам Кюстин, вторично занесенный

Судьбой в наш край, уж бы не написал,

Что к медведям и варварам попал!

Свидетели — опять-таки французы!

Да! из французов сливки, высший слой,

Твердили в хор, что грации и музы

Из Франции, от черни бунтовской.

Как от Персея с головой Медузы,

Умчалися на север ледяной,

Перенеся в салон княжны, в России,

Весь ум французской старой монархии.

И это знал и оценил наш свет,

И перед нею всё в нем преклонилось...

И хоть прошло событий много, лет,

И хоть княжна давно уж устранилась

От поприща успехов и побед,

Но всё ее звезда не закатилась —

Отшельница из своего угла

На мнения влияла и дела.

К обычному стремились поклоненью

К ней Несторы правительственных сфер;

Вступая в свет, к ее благословенью

Являлися искатели карьер;

К ней шли, к ее прислушаться сужденью,

Творцы реформ по части новых мер,

И от княжны иметь им одобренье

Бывало то ж, что выиграть сраженье...

Все знали, что ее словцо одно

Имело вес и слушалося мненье

В таких пределах, где не всем дано

Иметь и сметь сказать свое сужденье...

Конечно, ум тут много значил... Но

Один ли ум?.. У вас уж и сомненье?

О жалкий век! Как скор твой приговор!

Мерещится тебе лишь грязь да сор!

Нет-с! уж Париж, знаток по этой части,

Видавший цвет сынов своих княжной

Отвергнутых, со всем их пылом страсти,

Клялся богами, небом и землей,

Что нежных чувств она не знает власти,

Что перед ней, в досаде плача злой,

Сам Купидон, лукавый бог и смелый,

Разбил колчан и изломал все стрелы!

Хоть хроника падений и побед

Для света служит легкой лишь забавой,

И не педант он в нравственности, свет, —

Но высоко и достодолжной славой

Почтит он ту, в которой пятен нет!

Всегда в виду весталки величавой,

Как в оно время развращенный Рим,

Расступится с почтением немым!..

Княжна всю жизнь, как с кованой бронею,

Где каждая блестит на солнце грань,

Сквозь этот мир соблазнов, пред толпою

Чиста как день прошла... И отдал дань

Ей гордый свет, упрочив за княжною

До поздних дней названье Chaste Diane[75].

Был этот титул ей всего дороже,

Она гордилась им... и вдруг... О, боже!..

Нет! не могу!.. Ее вступленья в свет

Я не застал, — но с первого мгновенья,

При первой встрече, юноша-поэт,

<