Чтение онлайн

И у каждой было по вещичке:

У одной то был — пшеничный колос,

У другой был — листик виноградный,

А у третьей — здравье и веселье.

У которой колос был пшеничный,

Та садилась на зеленом поле, —

Во всё поле выросла пшеница;

У которой лист был виноградный,

Та садилась на высоку гору —

Вся гора покрылась виноградом;

Что несла же здравье и веселье —

Та садилась за трапезу нашу —

Чтоб мы были веселы и здравы.

1860-е годы

ДРУГУ ИЛЬЕ ИЛЬИЧУ

Илья Ильич! Позволь, пока еще я смею

Гордиться дружбою высокою твоею,

Позволь воспеть звезду всходящую твою!

Покинешь скоро ты друзей своих семью

И потеряешься для них в сияньи света,

Недосягаемом для бедного поэта!

Позволь мне хоть сказать, как я люблю тебя,

Как мил ты мне, когда, гаванский дым клубя,

Прихлебывая, пьешь ликер ты благовонный

Иль сельтерской водой клико остепененный;

И в этот сладкий час, между еды и карт,

В бюрократический приходишь вдруг азарт,

И перестроивать, с верхов до основанья,

Всё заново начнешь общественное зданье!

О, как мы слушаем! Как наш ученый Шмит —

Сей нигилистов бич — от счастия пыхтит!

А юный правовед — сей баловень фортуны, —

Как будто ловит он речей твоих перуны

И прячет их в карман, чтоб ими, может быть,

В бумагах деловых эффектно погромить!

А Петр Петрович! Тит Фомич! И я-то, грешный, —

Мы таем, учимся, и — верь — не безуспешно!

Какие новые пружины и винты

В гражданский механизм искусно вводишь ты!

Какой из рук твоих, в жизнь дикого народа,

Ручной голубкою влетела бы свобода!

Я слушаю, лежу спокойно на софе

И вижу, что и я, в особенной графе,

В теории твоей стою, и так же точно

Все — пирамидою, осмысленно и прочно

Сложились шестьдесят мильонов русских душ!

И как мы все цветем! О, богом данный муж!

У всех одна лишь мысль, все трудимся мы вместе,

Чтоб всё, что ты завел, стояло век на месте.

Не только старики, — ты счастьем всех смирил,

Всех! Даже молодежь ты так переродил,

Что исчезает в ней уж в школе пыл и ярость,

И прыгает она из детства прямо в старость...

Мне даже кажется, что стали наезжать

Уж немцы к нам твое созданье изучать,

Дивясь, какой судьбой на «свинской» почве русской

Вдруг стало пахнуть всё идиллией французской!

Конечно, иногда меня смущает тут

Одно сомнение: народец русский — плут!

Не спорит никогда, но всюду — как по стачке,

Как в яму спустит вдруг, глядишь, поодиначке,

Созданья лучшие ученейших голов.

И как ты ни пиши, что с ним ни трать ты слов, —

Он от тебя бежит под сень родного мрака,

Как от немецкого намордника собака!

Но ты — ты сладишь с ним... вот только б проложить

Тебе тропинку-то!.. Вот только б обратить

Вниманье... знаешь... там!.. Лишь там бы захотели

Понять твои мечты, способности и цели!

Тогда б ты сладил, да! Ведь ты не то, что был,

Ну, хоть твой папенька!.. Ах, вижу, рассмешил

Тебя сравненьем я! Хохочешь?.. Слава богу!

Мне лестно! очень! да!.. Вспадет же на язык!

Вот в самом деле был забавный-то старик!

Полжизни на плацу вытягивал он ногу,

Был губернатором, здесь чем-то управлял...

Застегнут, вытянут, каким-то дикобразом

Старался выступать, — казалось, съест вот разом!

Пугать всегда хотел — и вовсе не пугал!

В нем, знаешь, не было — руководящей нити...

А ты — учтив всегда, без этой лишней прыти,

И, не поморщив бровь, сгоняешь со двора

Без объяснения, лишь почерком пера,

Всех этих практиков и самоук несчастных,

С великой мыслию твоею несогласных!

Не слушаешь мольбы ни жен их, ни детей...

А папенька? Смешно и вспомнить-то, ей-ей!

Воришку мелкого, на сотенном окладе,

Бывало, призовет, кричит, сам весь в надсаде,

Раздавит, кажется... Ан смотришь, покричит —

И сам расплачется, да тут же и простит!

Закона — не любил! Его боялся даже,

Всегда в нем видел то, против чего на страже