Чтение онлайн

мореходец плыву, выглядывая, не видать ли сладчайшего от всех бед пристанища — смерти… Надежда моя — господь мой — внутри меня есть; его крыльями я приосе- няюсь и, Вас и весь дом Ваш ему же поручая, пребываю, милостивый государь, Вашим верным слугою

Григорий Сковорода

К Артему Дорофеевнчу [Карпову] [1144]

Из Гусинской пустыни, Полтавской губернии, Прилуцкого уезда, 1779, февраля 19

Любезный государь Артем Дорофеевич!

Радуйтесь и веселитесь!

Ангел мой хранитель ныне со мною веселится пустынею. Я к ней рожден. Старость, нищета, смирение, беспечность, незлобие суть мои в ней сожительницы. Я их люблю, и они меня. А что ли делаю в пустыни? Не спрашивайте. Недавно некто обо мне спрашивал: «Скажите мне, что он там делает?» Если бы я в пустыни от телесных болезней лечился, или оберегал пчел, или портняжил, или ловил зверей, тогда бы Сковорода казался им занят делом. А без сего думают, что я празден, и не без причины удивляются.

Правда, что праздность тяжелее гор Кавказских. Так только ли разве всего дела для человека: продавать, покупать, жениться, посягать, воевать, тягаться, портняжить, строить, ловить зверя?.. Здесь ли наше сердце неисходно всегда?.. Так вот же сей час видна бедности нашей причина: что мы, погрузив все наше сердце в приобретение мира и в море телесных надобностей, не имеем времени вникнуть внутрь себя, очистить и поврачевать самую госпожу тела нашего, душу нашу. Забыли мы сами себя, за исключением раба нашего, неверного телишка, день и ночь о нем одном пекясь. Похожи на щеголя, пекущегося о сапоге, не о ноге, о красных углах, не о пирогах, о золотых кошельках, не о деньгах… Какая ж нам отсюда тщета и трата? Не всем ли мы изобильны? Точно всем и всяким добром телесным. Совсем телега, по пословице, кроме колес. Одной только души нашей не имеем. Есть, правда, в нас и душа, но таковая, каковая у шкарбутика или подагрика ноги, или матросский, алтына не стоящий козырек. Она в нас расслаблена, грустна, нравна, боязлива, завистлива, жадная, ничем не довольна, сама на себя гневна, тощая, бледная, точно такая, как пациент из лазарета. Такая душа, если в бархат оделась, не гроб ли ей бархатный? Если весь мир ее превозносит портретами и песнями, сиречь одами величает, не жалобные ли для нее оные пророческие сонаты: «Втайне восплачется душа ваша» (Иеремия), «Взволнуются… и почить не возмогут» (Исайя).

Если самая тайна, сиречь самый центр души, гниет и болит, кто или что увеселит его? Ах, государь мой и любезный приятель! Плывите по морю и возводите очи к гавани. Не забудьте себя среди изобилий Ваших. Один у Вас хлеб уже довольный есть, а второго много ли? Раб Ваш сыт, а Ревекка довольна ли? Сие-то есть: «Не о едином хлебе жив будет человек…» О сем последнем ангельском хлебе день и ночь печется Сковорода. Он любит сей род хлеба паче всего. Дал бы по одному хлебцу (блину) и всему Израилю, если б был Давидом, как пишется в «Книгах Царств», но и для себя скудно.

Вот что он делает, во пустыни пребывая.

Любезный государь! Вам всегда покорнейшим слугою… И любезному нашему Степану Никитичу господину Кур- дюмову [1145] .

Отцу Борису и его сыну поклон, если можно, и Ивану Акимовичу.

Милостивому государю г–ну Артему Дорофеевпчу в Харькове.

К В. М. Земборскому [1146]

Из Гусинской пустыни, февраля 21–го дня 1779 года

Милостивый государь!

Польская притча: не вдруг выстроен Краков. Мало- помалу оправляйтеся от болезни. Пускай болит тело. Лед на то родился, чтоб таять. Но спасайте Вас самих, сиречь душу. Яснее сказать, мысли и сердце Ваше, владеющее телом Вашим так, как тело, носимое одеждою.

Нет беднее и в самом аду, как болеть в самых внутренностях, а самые темные внутренности есть то бездна дум наших, вод всех шире и небес. Самое ж внутреннейшее внутри нашей мысленной бури и самый центр, и гавань, и мир есть наш то, о пресладчайшее имя Христос — бог наш.

«Внемли себе». Не потому он в самой внутренней нашей точке почивает, будто упрел от работы и для того суббот- ствует. Оставьте сию думку для младенцев и изуверов, и не потому, будто он очень мал, как маковое зерно, и столь низкий, чтоб не мог распространиться по нашим рукам, ногам, волосам, побежать по горничным стенам, по дворовым плетням, по лесам, полям, по небесам и по всем Коперниковским миров системам. Оставьте и сие для сумасбродов и страждущих лихорадкой. Но вот почему внутренний и мал, что невидимый есть и неприступен; посылает же потому, что ни одна гибель и порча его не достает и не беспокоит, но всегда и бодр, и жив, и лета его не оскудевают. Не имеет ни высоты, ни глубины, ни широты, везде сущий и всегда. А зерном и семенем образуется потому, что, как зерно 1000 садов, так он всю тварь от себя изводит наружу и опять в себе скрывает.

«Внемли себе». Теперь мы нашли на бедственном житии нашего моря спасительную гавань; радуйся со мною, друг мой! Видишь ли и веруешь ли, что мы нашли в пепле телесного домишка нашего темнейшее сокровище… Ей, обрел: чего ты плачешь, а плачешь в тайностях сердца твоего: не сие ли огонь, и червь, и скрежет? Пускай сучья рук и ног наших дряхлеют и исчезают! Не бойся: оно скроется в семени своем, откуда вышло. Ведь видишь, что мы нашли авраамское семя, о надежда и утеха наша! И всех верующих о тебе и в тебе, сладчайший.

Видишь правду сказано Аврааму, что семя его — вечное. Хочешь ли быть от рода Авраамова, — веруй в семя его, не его, но божие. Авраам же и мы прах есть. Сие-то Авраам видел и возрадовался, и мы веруем, радуемся и хвалимся: «Знаю человека», «Возвратись в дом твой», «Внемли себе».

Тут плачь и просп лекарства. Внутри тебя божий человек, не за морем. Близ господа человек; не проси у раба от плоти твоей, сиречь у тела. Плоть — ничто же, она есть прах, и смерть, и тьма, и одежда, и гниль… Еще ли во околичнейшие наружности уклонилися, там-то самая кромешная тьма, чем далее от чертога царя нашего, тем наружнейшее зло… Вот тебе, самаряннн, и трактир, и рай, и гавань! Се там маловерного из бури Петра привлек он. Тут ковчег блаженного Ноя успокоился.

«Там очень высоко взошли все с Давидом». «И полечу и почию».

Не бойся! Недалеко! Одень только мысли твои в крылья веры и любви божией. А я приношу его давно уже с Ма- риею, доволен благою для меня частию, чересчур пребывая, любезный друг, Вам покорнейшим слугою

Григорий Сковорода

Василию Михайловичу Земборскому, в Харькове

107

К В. М. Земборскому [1147]

[В Харьков] Из Гусинской пустыни от 10 мая 1779 года

Любезный благодетель Василий Михайлович!

Христос воскрес!

Давай мало побеседуем!.. Болишь, Лазарь!.. Боли, друг мой, пожалуйста, боли и поболи… Но боли, слышь, телом, а души да не коснется рука вражия! Душа наша в руке божией да будет! Тело на то родилось, чтоб болеть и исчезать, как луна. А душа есть чаша, наполняемая вечною радостью. Смотри, да не наполнится сия чаша дрождием грешным. Можно ли сие сделать? Очень можно. Взгляните на множество сидящих в темнице разбойников! Они крепчайшие зверей и скотов по телу, а сердце их немощнее воробья, гнилее молью съеденной тряпки. Взгляньте ж опять на гноище Иовлево! Тело его, как орешная скорлупа, от струпа сгнило, а душа, или мысли, в нем, как благовонное зерно кориандрово [1148] ; будто смирна издает благоухание блаженного веселия оного: «Радости вашей никто не возьмет от вас», «Не дал Иов безумия богу», «О господе похвалится душа моя». Если скорлупа быть может здорова с гнилым зерном, то и голова может радоваться при гнилом своем хвосте. Не обещал нам бог нерушимого телесного здравия во спасение нигде; и как не может сего сделать, так и неизреченная сила его в том утаилась, чтобы ему не мочь сделать ничего из тварей твердым, кроме самого себя, дабы мы, минув его, не похитили во основание нашего какого-либо идола или тварь. Презри, пожалуйста, мех твой телесный. Вот тебе здравие, кушай на здоровье! «Веселие сердца — жизнь человеку, и радовалие мужа — долгоденствие» (Сирах).