Чтение онлайн

– Так что значит "поработаем"?

– А то и значит, что раз уж у меня появился персональный помощник...
– расплылся в хитрющей ухмылке Ватанабэ. Мегуми стало ясно, что повороту с ее закабалением Восьмым отделом он крайне рад.
– ...То, пожалуй, не буду я терять времени и начну пользоваться его услугами. Мы сейчас поедем терроризировать школьников.

Великая магистрелла Китами готовилась мстить. За то унижение, равного которому еще не было в ее жизни. За то, что страх, вселяемый ей в души жалких сверстников-обывателей, оказался смертельно ранен выходкой неизвестного выскочки. За то, что сама она оказалась в тисках ужаса перед этим выскочкой, неуязвимым для ее силы.

Ватанабэ уволился. Об этом стало известно почти сразу, как и о том, что предварительно он избил директора. Вся школа шепталась, искоса глядя на Дзюнко. Все знали, что скандал случился из-за нее. И никто, никто не боялся обсуждать случившееся в ее присутствии, пусть шепотом, но уже не цепенея при виде Китами. Унизительная порка во дворе как-то пошатнула фундамент ее пугающего авторитета. Пару раз Дзюнко даже слышала тихие смешки за спиной, угасавшие, стоило ей лишь шевельнуть головой в сторону веселящихся. Но она понимала, прекрасно понимала, что это - лишь первый шаг. Ватанабэ понимал, что делал, когда провернул с ней этот трюк. Он не лишил ее способности скрутить любого сверстника в бараний рог. Но он лишил ее тщательно созданного ареала мистической неприкосновенности. Он банально нашлепал ей ремнем по заднице, как самой обычной нашкодившей девчонке. И этим зародил у свидетелей своего деяния сомнение во всемогуществе Китами. В том самом всемогуществе, непререкаемость которого она насаждала все эти годы. Психология школьников не слишком сложна: если каждый день они видят, что собака может укусить, они ее боятся и обходят стороной. Но если собаку у них на глазах пнет взрослый, школьники задумаются. Каждому придет в голову вопрос: а что, если и я попробую пнуть эту шавку, которую так долго боялся? Вдруг и я вместо того, чтобы получить укус, получу удовольствие издевательства над другим существом?

Собака не может перекусать всех, кто вознамерится ее пнуть. Так и Китами могла разобраться со многими, но не с каждым. Особенно, если они возьмутся за нее скопом. А, учитывая количество тайных недоброжелателей, появившихся у нее за годы, в массовом сговоре можно было не сомневаться. Общий враг способствует сплочению против него. Поэтому, глядя на вещи здраво, Китами понимала: надо спасать положение. А сделать это можно лишь одним способом: жестоко и наглядно продемонстрировав, что с ней нельзя шутить.

Вот почему этим вечером Дзюнко спустилась в подвал одна. С собой у нее были лишь три свечи и мантия, используемая во время ритуалов. Щелкнув железом неухоженного замка, стальная дверь открыла девушке прямоугольник кромешной тьмы. Без малейших раздумий шагнув навстречу угольно-черной комнате, Китами на миг ощутила то сладостное, убаюкивающее прикосновение, что иногда приходило во время ритуала поклонения Князю Тьмы. Это была нежность хозяина. Впервые он дал ей знак так легко. Значит, она шла по правильному пути. Значит, все получится.

Дзюнко захлопнула дверь, убив последний скудный источник освещения. На ощупь она преодолела половину помещения, прекрасно помня, что под ноги ничего не попадется. Но вот ее выставленная вперед рука ощутила холод металла. Это был алтарь, в прошлом - обычный железный стол. Споро вынув из кармана школьной курточки зажигалку, девушка щелкнула ей. Всполох рыжеватого пламени с синим основанием высветил край алтаря, изукрашенного ритуальными письменами. Чуть шевельнув рукой, Дзюнко высветила угол стола, где имелось отверстие для свечей. Поставив одну из принесенных свечек в крохотную выемку, девушка запалила ее фитилек. Света еще чуть-чуть прибавилось.

И из тьмы вычертилось голое человеческое плечо чуть ниже угла алтаря. Худое, явно подростковое, оно в свете свечи было необычайно бледным и безжизненным. Чуть выше и дальше от источника света смутно виднелось ухо и лохмы чьих-то волос. Не обратив внимания на обрисовавшийся осколок тела, Китами принялась обходить алтарь, чтобы поставить вторую свечку, как раз возле другого плеча. Теперь стала смутно видной вся голова, покоившаяся на неожиданно возникших во тьме плечах. Запавшие глаза были сейчас закрыты, обветрившиеся губы неплотно сжаты, открывая стиснутые зубы, сквозь которые с едва различимым присвистом, почти не угадывающимся даже в мертвенной темноте подвала, протискивался воздух. Спутанные лохматые волосы разметались по столу, грозя попасть под воск, что непременно начнет стекать по свечам.

Китами двинулась к противоположному концу стола и установила последнюю свечку в ногах лежавшего на столе. Крохотный огонек выхватил голые ступни, прикованные к столу железными обручами. Таким же образом оказались пристегнуты и руки, неестественно вытянутые вдоль пояса и придавленные к поверхности алтаря в запястьях, повернутые ладонями вверх.

Видимо, ощущая исходящее от свечей тепло, бессознательный пленник вдруг шевельнулся. Он уже около суток находился здесь, одурманенный наркотиками и лишенный воды и пищи. На его тощей голой груди застыли глубокие порезы, сделанные кинжалом, что сейчас покоился под алтарем. Сухие губы дернулись.

– Э...

Этот полустон-полувыдох почему-то вызвал у Дзюнко приступ раздражения. Она шлепнула по лицу прикованного к алтарю юноши ладонью. Тот болезненно всхлипнул, не приходя в сознание, и затих. Девушка же принялась торопливо снимать одежду. Избавившись от школьной формы, она без промедлений сбросила и бюстгальтер с трусиками, оставшись полностью обнаженной. Накинув мантию, принесенную с собой, Китами наклонилась к основанию алтаря, доставая с неприметной полочки обоюдоострый кинжал, которым во время оргии вырезала пентаграмму на груди Такуи. Лезвие все еще хранило крохотные следы засохшей крови. На миг Китами задержала руку с оружием перед собственным взглядом, словно размышляя о чем-то. Но затем лишь решительнее сжала рукоять с выгравированными тремя шестерками и шагнула в изголовье алтаря.

Остановившись прямо напротив макушки находящегося в бесчувственном состоянии мальчишки, Китами начала медленно, нараспев, произносить заклинания, смысл которых, наверное, был понятен только ей. Слова включали в себя огромное количество согласных, и очень малое число гласных звуков. Одновременно с бормотаньем, колдунья медленно заносила кинжал над головой своей жертвы.

– Прими мою жертву, о, Князь мира сего, и даруй мне силу отомстить нелюбимым мной во славу Твою...
– наконец, выдохнула Дзюнко. Она держала кинжал обеими руками высоко занесенным над головой и нацеленным в беззащитное горло лежавшего перед ней юноши. Длинные тонкие пальцы, сжимавшие рукоять оружия, побелели от напряжения, но лезвие не двинулось вниз ни на миллиметр. В полутьме молодая дьяволопоклонница застыла подобно изготовившейся к броску змее, почему-то не решаясь совершить последний шаг. Но колебание продлилось недолго.

Рассекая затхлый подвальный воздух, кинжал понесся навстречу человеческой плоти.

Запястья, обнажившиеся, когда рукава робы провисли при занесении смертоносного куска стали, по дуге отправились вниз, помогая кистям, державшим его.

И натолкнулись на неожиданное препятствие.

Стальная хватка сомкнулась на руках девушки, не давая нанести удар.

– Сегодня не его очередь, - произнес над ухом чей-то голос.
– Сегодня - твоя.

Пока Ватанабэ рулил автомобилем, Канзаки задумчиво смотрела сквозь боковое стекло на улицы Токио, проплывавшие мимо. Нежно ласкаемые лучами угасавшего солнца углы небоскребов всегда будили в ней немного странное ощущение. Это было пронзительное чувство сродни тому, что испытываешь, когда смотришь на нечто, что очень любил в детстве. Но это нечто уже никогда не будет рядом. Мегуми никогда не могла понять причины, по которой углы башен из бетона и стекла вызывали в ее сознании столь странные ассоциации. Однако любоваться тем, как медный свет прячущейся от людей звезды мягко охватывает громады зданий с почти родительской заботой, словно баюкающая дитя мать, девушка любила. В такие моменты ей почему-то всегда вспоминалось детство.

Державшийся за руль Сэм, скосив правый глаз на задумчиво отвернувшуюся спутницу, чуть дернул уголком рта. Когда они выехали на автостраду, он решил, что неплохо бы развлечься светской беседой.

– Я смотрю, Канзаки-сан, вы романтического склада натура.

– Это почему?
– обернулась она к нему. И в этот миг Ватанабэ, внешне этого никак не проявив, неожиданно для себя впал в состояние легкого шока. Потому что когда вместо черноволосого затылка перед ним оказалось красивое лицо, как нарочно освещенное все тем же уходящим солнцем на фоне проплывавших домов и мелькавшего где-то вдали горизонта, Сэм ощутил, что... Странно было это осознать, но он ощутил, что вряд ли видел зрелище, способное соперничать с таким вот живым портретом. Он понял, что не против даже нарисовать это молодое прекрасное лицо, хотя никогда не ощущал в себе склонности к занятию живописью. Непонятное дело...