Чтение онлайн

Командор окинул Марину пристальным взглядом; он мысленно взвешивал ее слова и… Счел неубедительными.

– Привезите Библию! – приказал он Виктору.

– Нет! Не надо! – возразила Марина; настолько горячо, что командор на мгновение оторопел. Но – тут же взял себя в руки.

– Здесь командую я, - сказал он негромким, но настолько низким и густым голосом, что от его звука могли лопнуть камни.

Марина поняла, что сейчас – лучше всего немного отыграть назад.

– Простите! Я не пытаюсь оспаривать ваши приказы, - Марина склонила перед командором голову, как это делали остальные мальтийцы. – Я только хочу сказать, что это, - она показала на экран, - послание Павла Первого новому Великому Магистру. Не только послание, но еще и – испытание. Лишь самый достойный, расшифровав все ключи, сможет найти сокровище.

Командор немного смягчился.

– Думаю, вы правы. Я не могу это расшифровать. А вы?

– Дайте меня пять минут, - попросила Марина.

Марина застыла, глядя на экран. Одна глава, пять стихов. Что это?

Вдруг! Раздался голос отца.

– Не мудри! – сказал он.
– Это же – просто. Как дважды два – четыре.

Марина просияла.

– Четыре! – громко воскликнула она, и все посмотрели на нее с удивлением.

2.

Единственное оконце выходило во двор; он был из той знаменитой породы «дворов-колодцев», описанной еще Достоевским; узкая комната напоминала шкаф; скошенный потолок, понижающийся от двери к окну, рождал у входящего впечатление, будто он лезет в кроличью нору, и вызывал немедленное желание встать на четвереньки и ползти вперед, к скудным тусклым лучам.

Категорическая ограниченность пространства будоражила рассудок и сообщала беспокойство телу: Мануэль метался от двери к окну и обратно; первые три шага – в полный рост, еще три – ссутулившись, последние три – пригнувшись, потом - взгляд в окно, унылое созерцание влажной серой стены напротив, разворот, три шага – пригнувшись, еще три – слегка ссутулившись, три – в полный рост, и – к двери, в беспокойстве прислушаться, не идет ли кто.

Юзеф, напротив, чувствовал себя превосходно. Он снял ботинки на каблуках-ходулях и прямо в одежде завалился на скрипучую кровать с панцирной сеткой, чьи удивительно скромные габариты выдавали принадлежность к девятнадцатому веку; и даже комковатость ватного матраса, пришельца из века двадцатого, ничуть не нарушала блаженного уюта.

– Ты нервничаешь? Почему? – спросил Юзеф.

Мануэль метнул в сторону кровати недовольный взгляд.

– Меня угнетает бездействие!

– Жаль. Бездействие – это самое нравственное деяние, которое ты можешь себе позволить.

– Ах, вот оно что! – возмутился убийца. – Значит, я для тебя – безнравственный? Грязный? Только потому, что выполняю всю черную работу?

– Согласись, это было предопределено, - парировал Юзеф. – Образом жизни, которую вели наши родители. Воспитанием. Образованием, которые мы получили, - он немного помедлил. – Которое я получил.

Мануэль громко засопел и выпятил нижнюю челюсть.

– Не надо выставлять меня недоумком!

– Нет, друг мой. Я и не пытаюсь, - с неожиданной мягкостью отвечал иезуит.

– Тогда о чем же ты говоришь? – Мануэль был несколько сбит с толку.

– Я хочу, - торжественно начал Юзеф, - чтобы ты хотя бы попробовал осознать, на пороге каких великих событий мы стоим. Слышишь?

Мануэль прислушался.

– Часы тикают.

Юзеф покачал головой.

– Это – ход истории. Каждая секунда приближает нас к тому заветному моменту, за которым – вечность, - иезуит сел на кровати. – Кто ты? Пыль земная. Трава придорожная. Но! Скоро твое имя узнает весь мир. Узнает и замрет в трепете.

Убийца кивнул.

– Поэтому – успокойся, - продолжал Юзеф. – Предоставь судьбе делать свое дело.

– Мне было бы спокойнее не полагаться на судьбу, а сделать все самому, - если умиротворяющие речи иезуита и подействовали на Мануэля, то не до конца.

– Не стоит решать проблему силой, если можешь достичь того же результата смирением, - увещевал Юзеф. – Нам надо затаиться.

Убийца сжал огромный кулак; так, что громко хрустнули суставы.

– Но какой в этом смысл? Ведь мальтийцы про нас уже знают!

Ответ его обескуражил.

– Да. В этом и заключается план.

3.

– А что, если это – просто цифры? – Марина обвела мальтийцев торжествующим взглядом.

– Что вы имеете в виду? – не понял командор.

– Павел Первый увлекался нумерологией, - пояснила Марина.
– Он считал, что его счастливое число – четыре. Не знаю, насколько оно было счастливым, но цифра четыре действительно играла определенную роль в его судьбе. Например, он царствовал ровно четыре года, четыре месяца и четыре дня. Это – факт! И, кстати, среди его убийц было четыре мальтийских рыцаря.

Командор встряхнул кудлатой головой.

– Я пока не пойму, куда вы клоните.

– А вот куда, - отозвалась Марина. – Мы смотрим на текст. Пять стихов из одной и той же главы. А что, если все гораздо проще? Пожалуйста, перепишите цифры! – обратилась она к Валентину.

Валентин коснулся клавиатуры; на экране, под текстом, появилась отдельная строка, состоящая из одних только цифр.

2:2, 2:3, 2:4, 2:5, 2:6.

Марина удовлетворенно кивнула и показала на экран.

– Посмотрите! Цифра «два» повторяется. Это – номер главы. Главная цифра. Основание. А два, три, четыре, пять, шесть, - подчиненные цифры. Номера стихов. Степени. Валентин!

Но Валентин уже понял, что от него требуется. На экране появилась новая строка.

22, 23, 24, 25, 26.

– И что нам это дает? – спросил командор.

– Не торопитесь! – ответила Марина. – Пожалуйста, возведите в степень!

Пальцы Валентина запорхали над клавишами; на экране возникла новая строка.

4, 8, 16, 32, 64.

– А так – понятно? – Марина лукаво посмотрела на командора.

– Не совсем, - признался тот. – Зачем вы пичкаете нас элементарной арифметикой?

– Это – не арифметика, - пояснила Марина. – Это – числовая последовательность. Код. И он указывает на вполне определенное место. Точнее, здание.

– Какое? – нетерпеливо спросил командор.

– Резиденция Мальтийского ордена, - ответила Марина.

Командор глубоко вздохнул; он не скрывал своего разочарования.

4.

Просыпаться в этот раз было особенно тяжело. Виноградов словно бежал по узкому гулкому тоннелю, а он все не заканчивался; и даже не думал заканчиваться. Впереди не брезжил свет; напротив, сзади подступала тьма: тихая, безмолвная. Абсолютная. Она не мчалась по пятам, не делала резких прыжков и не неслась стремительным потоком; она – медленно струилась, будучи совершенно уверенной в том, что рано или поздно обязательно настигнет беглеца. И эта уверенность – пугала больше всего.

В какой-то момент Виноградов оступился и упал; тьма подкралась и нежно облепила его левую ногу; густая и черная, как смола. Виноградов попробовал высвободить ногу и – не смог. Дернул сильнее, но – напрасно; он увяз во тьме, как муха – в патоке. Виноградов пришел в ужас: он напряг все силы, закричал и… Проснулся.

Но – не в холодной испарине; это было бы художественным преувеличением; его тело было покрыто выступившей лимфой и гноем. Первым делом Виноградов приподнял голову и посмотрел на левую ступню: она потемнела; была не черной, но – синей с блестящим красноватым отливом. Виноградов попробовал пошевелить пальцами на ноге – и не смог. Отчаяние овладело им.