Чтение онлайн

Он с Уильямом трогаются первыми, Дафна семенит следом. Я делаю шаг и сразу понимаю: если не найду способа освежиться, просто упаду в обморок.

С тяжелым вздохом Джолин забирает у меня саквояж:

— Снимай уже жакет.

Я дарю ей благодарную улыбку и расстегиваю пуговицы на ходу. Освободившись от плотной верхней ткани, забираю у нее саквояж и засовываю жакет внутрь. Потом вопросительно смотрю на Джолин.

Она оглядывает меня, а затем тянет рукава моей сорочки вниз — так, что плечи оказываются открытыми. Вырез тоже сползает чуть ниже, приоткрывая ложбинку.

— Так гораздо лучше.

— Уверена? — шепчу, борясь с желанием сгорбиться.

— Я же работаю в ателье, помнишь? Доверься мне, Эдвина.

Что-то внутри меня смягчается. Вчера я не знала, что думать о Джолин. Мне нравилось с ней говорить, особенно когда она восторгалась моими книгами. Но когда она оставила меня и пошла вешаться на Уильяма, я почувствовала себя преданной. Сейчас же мне приятно ее общество. У меня никогда не было близкой подруги. Впрочем, никаких подруг, если не считать воображаемых. Так что для меня все это в новинку.

Мы выходим на Лонан-стрит, где выстроился ряд карет.

— Сюда, — говорит Монти, указывая на одну из них. Ни он, ни Уильям не оборачиваются, так что я все еще не знаю, как кто-то из них отреагирует на мой раздетый образ.

Когда мы подходим к нашей карете, кучер забирает наши с Джолин сумки. Монти настаивает, что сам поможет с укладкой — скорее всего, просто чтобы подольше покурить. Так что Уильяму остается только одно — играть роль джентльмена и подавать нам руку при посадке. Дафна тут же запрыгивает внутрь. Уильям стоит у дверцы — сутулый, с протянутой рукой.

Джолин принимает помощь с кокетливым взмахом ресниц:

— Вы так добры, мистер Хейвуд.

Улыбка, которой он отвечает, заставляет мои губы скривиться. Он когда-нибудь перестает флиртовать? Я подхожу к нему следом с высоко поднятой головой. Он делает вдох, и взгляд впервые с начала нашего пути скользит по мне. Поза его тут же меняется. Спина выпрямляется. Его глаза задерживаются на открытой коже у линии выреза, скользят по плечам.

Все внутри меня хочет съежиться. Спрятаться. Но, прежде чем я успеваю отпрянуть, его взгляд снова встречается с моим. Щеки его наливаются розовым.

Я настолько ошеломлена этим румянцем, что только моргаю в ответ.

И тут до меня доходит. Я его смутила.

Желание спрятаться испаряется. Нет. Я не стану уменьшаться рядом с соперником. В знак решимости я выпрямляю спину и расправляю грудь, подчеркивая все, что у меня есть.

Уильям сглатывает. Не отводя взгляда, я мягко кладу ладонь на его руку и неторопливо захожу в карету.

УИЛЬЯМ

Эдвина не милая. Совсем не милая. Уильям Хейвуд Поэт не может считать привлекательной женщину, которую стошнило на него. Так почему же я все снова и снова бросаю на нее взгляд в карете?

Я специально выбрал место подальше — напротив нее, рядом с Дафной и Джолин Вон. Но это была ошибка. Потому что, если я смотрю куда угодно, кроме окна, я вижу только Эдвину.

Ее бледные плечи.

Впадинку между грудей.

Округлость ее груди.

Веснушки, рассыпанные по ключицам, точно отражение звездного неба на глади озера — в тон тем, что усеяли нос и щеки.

Я снова ловлю себя на том, что уставился, и поспешно отвожу взгляд. Что со мной происходит? Мне не в новинку видеть столько открытой кожи на девушках. Солнечный двор был моим домом четыре года. Я закончил тот самый университет, где у нас назначена автограф-сессия. Привык к тому, что фейри и люди разгуливают по улицам в платьях без рукавов и тончайших тканях. Более того, я видел и куда больше обнаженного тела. Мужского, женского, человеческого, фейри. Секс мог бы быть моей специализацией в университете, ведь я выступал в постели не реже, чем на сцене. Просто по другому сценарию. Один — плоть и трах, другой — проекция и поэзия.

Так почему же эта странная смертная с ужасным нравом и еще худшим характером так меня выбивает из колеи?

Она не выбивает, убеждаю я себя, когда она поправляет очки на переносице. Но стоило мне отвлечься, как меня выкинуло из образа Поэта. Уильям Актер может лгать только тогда, когда полностью вживается в роль Уильяма Поэта. Почему мне вообще так сложно удержаться в образе, остается загадкой. Может, все дело в недосыпе. В отличие от Эдвины, я не валялся в постели еще полчаса после назначенного времени отправления.

Я перевожу взгляд с нее — да, снова поймал себя на том, что пялюсь на нее, — на Монти. Он уже смотрит на меня, глаза сужены, а на губах играет озорная усмешка. Мне не понравились вопросы, которые он задавал в поезде. Что я делал с Эдвиной прошлой ночью? Почему я бросился ее спасать? Почему мы так неловко избегали друг друга по пути к станции?

Он утверждал, что все ради отслеживания нашего прогресса в пари. Назначил себя арбитром нашего соглашения и заявил, что будет сам вести подсчет очков, хотя мне совершенно не ясно, какое отношение его вопросы имели к делу.

Он смотрит на меня еще немного, а потом подсаживается ближе к Эдвине. Его ноги скрещены в ее сторону, носок ботинка почти касается ее клетчатой юбки.

— Все-таки проявила изобретательность с верхней одеждой. Теперь ты как одна из дам Солнечного двора.

— Это была идея Джолин, — говорит Эдвина, отвечая ему без тени того раздражения, которое она обычно оставляет для меня. Я даже не знаю, что чувствовать — зависть или самодовольство.

— Браво, мисс Вон, — говорит он Джолин, изображая беззвучные аплодисменты, и снова поворачивается к Эдвине. — Да, чудесная рубашка. Цвет напоминает мне кое-что... Десерт. Какой именно, мистер Хейвуд, вы не скажете?

— Не представляю, о чем ты, — говорю я с безразличием.

— Потому что ты не смотришь. Только глянь. Сразу поймешь, что я имею в виду.

Я упрямо смотрю куда угодно, только не на Эдвину.

— Не знаю.

— А, вспомнил! — щелкает пальцами Монти. — Безе. Воздушный десерт.

— Я никогда не ела безе, — говорит Эдвина.

— Прекрасное лакомство, — объясняет Монти. — Видишь ли, мой лучший друг — пекарь. У него выходит лучшее безе для украшения пирогов. Я как-то делал его с ним. Берешь яичные белки, сахар и взбиваешь их, пока они не станут крепкими и стоячими пиками. — Он встречается со мной взглядом, когда произносит последние два слова.