Чтение онлайн

— Оно. И даже больше.

Она снова смотрит на сцену. Там, на подвесном кольце, спускается молодая девушка с короткими черными волосами. На ней белый трико и короткая шелковая юбка. Звучат первые аккорды, и на сцену выходит блондинка в сером платье безликой скромности. Ее голос чист и звонок, она поет вступительные строки «Гувернантки и развратника», а воздушная гимнастка медленно кружится на кольце, ее плавные движения наполняют сцену печалью из первой главы книги.

Эдвина снова бросает на меня взгляд:

— Это мюзикл.

— Бурлеск-мюзикл, — уточняю я.

Она хмурится. Интересно, слышала ли она о бурлеске у себя в Бреттоне? Возможно, там такое считается слишком вольным для приличного общества. Но я уже достаточно хорошо изучил Эдвину, чтобы знать: ей это точно не будет чересчур. Она растает, когда артисты начнут сбрасывать с себя слои одежды. Хотя это случится позже — ближе к кульминации.

В ее взгляде вспыхивает восторг, и она снова устремляет его к сцене. После вступительного номера воздушная акробатка спрыгивает с кольца и исчезает за кулисами.

Следующая сцена более традиционная: она закладывает основу первой встречи Долли и Александра. За ней снова следует музыкальный номер — на этот раз сопровождаемый чувственным, изящным танцем двух актеров, воплощающих главных героев.

Эдвина наслаждается каждым мгновением: не сводит глаз со сцены, ее губы все время тронуты улыбкой. Я рад, что ей нравится. Эта версия «Гувернантки и развратника» может и не быть масштабной постановкой на сцене большого театра, но она от этого не менее достойна. Страсть звучит в каждой ноте, ощущается в каждом движении танцоров. Актерская игра преувеличенно драматична, как и положено в таких жанрах, а элементы бурлеска подчеркивают материал, не превращая его в пародию.

Я все ближе подаюсь к Эдвине. В какой-то момент наши плечи соприкасаются. Она бросает на меня мягкий взгляд и тут же возвращается к сцене, где хор танцовщиц извивается и переливается вокруг Долли. Та приближается к кульминации своей истории — к моменту, когда признает себя достойной любви Александра. Один за другим с нее спадают слои шелка, кружева и страусиных перьев, пока не остается только облегающее платье из прозрачного алого шелка, усыпанное кристаллами.

У Эдвины приоткрываются губы, и по ее щеке скатывается одинокая слеза, ловя свет софитов. Я наклоняюсь ближе и провожу перчаткой по ее щеке, собирая слезу на кончик пальца. Ее ресницы вздрагивают, она едва заметно склоняется к моему прикосновению, хотя взгляд все еще прикован к Долли. Я опускаю ладонь и кладу ее между нами.

И в тот же миг рука Эдвины соскальзывает с колен и ложится на мою.

Она вздрагивает, и я почти уверен, что она тут же отдернет руку.

Но нет.

Пульс ускоряется. Я затаиваю дыхание и разворачиваю запястье. Есть шанс, что она отдернется, но я иду на этот риск, поворачивая ладонь вверх, под ее рукой. Она расправляет пальцы, и я замираю, гадая, не в этот ли момент она отступит. Но вместо этого ее пальцы переплетаются с моими. Я медленно выдыхаю, уголки губ подрагивают, и я увереннее сжимаю ее руку.

С ее теплом в моей руке, с ее пальцами, вплетенными в мои, мне становится почти невозможно следить за происходящим на сцене — даже когда Долли сбрасывает с себя платье и остается в сверкающем полупрозрачном белье, довершая свою триумфальную партию. Все мое внимание принадлежит Эдвине. Даже через ткань перчаток прикосновение ее руки к моей заполняет собой каждую мысль, каждый нерв. Это ощущается иначе, чем прежде — когда я держал ее за руку, уводя с улицы или вытаскивая из северного крыла.

Тогда я вел ее. Сейчас… не знаю, что она чувствует. Замечает ли вообще, что мы делаем? Может, для нее я просто якорь, чтобы не уплыть в чувства.

Но разве не для этого я здесь? Я сам предложил ей использовать меня.

После того как пьеса заканчивается, я веду Эдвину за кулисы, чтобы познакомить с актерами. Нас встречают восторженные возгласы, и несколько человек сразу просят у нее автограф. Удивительно, как легко Эдвина выходит из своей скорлупы в определенных ситуациях. Порой она кажется такой неуверенной, застенчивой, а в другие моменты болтает без умолку, как будто и не знает, что такое страх. Я уже успел понять: если что-то и способно зажечь в ней огонь, так это разговоры о ее книгах.

Когда мы наконец выходим из «Прозы стервятника», улицы уже не такие шумные, как раньше. Зато Эдвина все такая же неугомонная. Болтает без умолку про любимые сцены и музыкальные номера, которые особенно запали. И мне это совсем не мешает. Мы не спешим возвращаться в квартиру Зейна, выбираем тихие улочки, и я иду рядом, слушаю каждое ее слово и улыбаюсь, как полный дурак.

Мы всего в паре кварталов от точки назначения, когда я сворачиваю к уличному лотку с едой. Воздух пропитан ароматом жареного теста, сахара и кардамона. Я обмениваю горсть цитриновых чипов на два бумажных пакета с самой знаменитой сладостью Солнечного двора. Один протягиваю Эдвине.

— Что это? — спрашивает она.

— Люми.

Она достает из пакета круглую булочку.

— Это те самые, о которых говорил Зейн?

— Именно.

Ее лицо озаряет сияющая улыбка, и она закидывает лакомство в рот. Сразу следует довольный, чуть приглушенный стон:

— О, это прекрасно, — говорит она, едва прожевывая.

Я смотрю на ее губы, припорошенные сахаром, и жую свою булочку, ощущая непреодолимое желание купить еще десяток — просто чтобы оттянуть возвращение. Ведь как только мы дойдем до квартиры Зейна, мы снова будем не одни.

Но все хорошее заканчивается, и, доев угощение, мы снова двигаемся вперед. Я нарочно иду медленно.

— Ах, не могу перестать думать о той сцене с сексом, — в сотый, наверное, раз вздыхает она. — Это было восхитительно, правда? Они почти не прикасались друг к другу, но этот стриптиз, этот танец — они сказали куда больше, чем любые слова. И ты видел ее грудь? Настоящие пирамидки. Прелестная форма.

— Ты, похоже, неравнодушна к груди.

Она пожимает плечами:

— А почему бы и нет? Они потрясающие в любом виде и размере. Может, потому что у меня грудь маленькая, я и научилась ценить все разнообразие. Хотя иногда мне бы хотелось, чтобы она была больше, — бормочет она, бросая взгляд вниз.

Может, я и подонок, но мой взгляд тоже падает туда — на полоску обнаженной кожи между нижними ребрами и передней частью ее платья. Этот восхитительный изгиб. У нее нет ни малейшего повода жаловаться на грудь. Она чертовски идеальна.

Ее взгляд резко обрушивается на меня, и я замираю. Черт. Поймала, как я ее разглядываю.

Она прищуривается, на губах появляется дразнящая улыбка.

— Ты…

— Мне нравятся маленькие вершины, — выпаливаю я. И в последнюю секунду добавляю: — Безе.