Чтение онлайн

Это все – стоячее болото. Кругом мох и мухи. Пустынное опасное место. Камни кажутся устойчивыми, но только успеешь обрадоваться, а они оказываются обманом, на самом деле они уходят под воду.

Хотела принести с собой из дома фигурку грязного ребенка, этот чистенький, но он совершенно брошенный. Девочка наивная, думает, как подобраться к ребенку, помочь.

Меч показывает, что кто-то похоронен или утонул. Волк агрессивный, но он защищается. Пойманный в клетку зверь. Ему отступать некуда, может и убить. Его жалко, хотя животное здоровое, хищное, за себя умеет постоять. Яйцо очень старое, в нем какая-то древняя тайна. Мерлин присутствует, но понять его очень сложно. Волку хочется помочь. Этот волк напоминает мне меня.

Тема агрессора и жертвы в данной композиции получает свое дальнейшее развитие. Главными персонажами в ней являются волк и ребенок. Фактически здесь представлен матерый агрессивный зверь, пристально глядящий на ребенка, и в его власти – растерзать или нет беззащитного невинного младенца. Теневой деструктивный аспект явлен теперь в образе волка, который, следуя рассказу, может и убить. Тень пограничной личности часто появляется в виде деструктивной фигуры, которая «стремится разрушить что-нибудь позитивное или дарующее жизнь» (Шварц-Салант Н., 2010, с. 315). Тем не менее Зоя ассоциирует себя с волком, и ей жалко именно его; пойманный в клетку и защищающийся, он оказывается жертвой в ее восприятии. Его агрессивные импульсы вызваны непереносимостью фрустрации, ощущением загнанности. Хотя зверь в безвыходном положении и обороняется, на подносе никак не обозначены ни клетка, ни нападающие на него фигуры, а оскаленная пасть волка обращена в сторону ребенка. Какую же угрозу может представлять для него маленький беззащитный младенец? Скорее, сам волк – опасная для него фигура.

Зое же видится наоборот: волк защищается, как будто ребенок каким-то образом притесняет его. В результате можно заключить, что в восприятии Зои что-то перепуталось, что-то исказилось: волк стал жертвой, а ребенок – агрессором. Хотя здесь лежит беленький чистенький младенец, Зоя описывает его как грязного, она хотела принести фигурку грязного ребенка из дома, но забыла. Может ли быть так, что в каком-то смысле он является теневым аспектом? Грязным может быть либо испачкавшийся ребенок, либо ребенок, который делает что-то неподобающее, неправильное. Однако ее бессознательное явно показывает, что ребенок безобидный, а волк настороженно и злобно смотрит на него.

Н. Шварц-Салант приводит воспоминания пациента об одном эпизоде из раннего детства: «Я видел, как моя мать стоит в задумчивости, но я также заметил в ней еще чье-то присутствие – ушедшего в себя человека, полного ненависти. Как только я понял это, я осознал, что мать, которую я знал, была похожа на машину, разыгрывающую роль, от которой она была полностью отделена. Я увидел это и испугался, потому что знал, что не должен был этого видеть». Далее он пишет, что «ребенок скорее откажется от этого глубокого способа понимания, чем впустит в свое сознание то, как его ненавидят за каждую попытку индивидуации» (Шварц-Салант Н., 2010, с. 24–25).

Если ранние взаимоотношения травматичны, то они исчезают из памяти, в ней образуются провалы, а ведь Зоя помнила себя примерно с шестилетнего возраста. Мать часто упрекала ее впоследствии за то, что она была трудным ребенком, и Зоя никак не могла взять в толк, как же это так, поскольку она была самостоятельной девочкой, сама завтракала и уходила в школу, не обращалась за помощью, когда выполняла школьные задания, ухаживала за собакой.

Возможно, ребенок, будучи еще младенцем, уже способен воспринимать на эмоциональном уровне ненависть матери за то, что он отнимает у нее слишком много времени и сил. Если для матери младенец не в радость, а в тягость, то ребенку приходится развить свою адаптированную часть личности для выживания с родителями, и тогда, по мере взросления «внутренний» младенец оказывается совсем заброшенным, отщепленной от Эго частью, а что-то в нем – похороненным глубоко внутри. Подрастая, ребенок соглашается, что хорошо быть маленькой машиной, миниатюрной версией матери, соответствовать ее ожиданиям, быть послушным и прилежным, а естественные детские проявления надо ненавидеть. В противном случае ненависть должна была бы «идти» по назначению, и тогда ярость направилась бы на мать, как последнее усилие потребовать любви и принятия, принадлежащих ему по праву рождения. Архетипическое ожидание заботливого окружения, потребность в отклике на разворачивающуюся истинную Самость, оставаясь без ответа, превращаются в требование, но если и оно не услышано, ребенок становится сверхадаптированным маленьким взрослым, а любовь к себе оказывается похороненной.

«Для пограничных пациентов часто характерно амбивалентное отношение к внутреннему ребенку, особенно потому, что ребенок, который появляется поначалу, часто плохой и нелюбящий. Отщепленную детскую часть обычно ненавидят, поскольку ее отчаяние и ярость вторгаются в Эго, а также потому, что эта часть делает все то, что „нельзя“ (в той степени, в которой это важно на коллективном уровне), сопровождая свои действия сильными аффектами. Пациент и терапевт должны заботиться об этом внутреннем ребенке в своем воображении… имагинально воспринимать и привлекать внутреннего ребенка и быть его защитником против ненависти пациента и расщепляющих защит» (Шварц-Салант Н., 2010, с. 129).

Согласно рассказу о песочной картине, девочка постарше пытается помочь младенцу. Это фигурка Аленушки, разумной девочки из сказки «Сестрица Аленушка и братец Иванушка». Она знает, как надо поступать правильно, оберегает братца, но он не послушался ее наставлений и превратился в козленочка.

«Наиболее типичной картиной при воздействии травмы на развивающуюся психику ребенка является регрессия одной части Эго к инфантильному периоду и, одновременно, прогрессия другой части Эго, т. е. слишком быстрое взросление, которое приводит к преждевременному становлению способности к адаптации во внешнем мире, часто в качестве „ложного я“» (Winnicot, 1960а). Вслед за этим прогрессировавшая часть личности начинает опекать другую, регрессировавшую, часть.» (Калшед Д., 2001, с. 16).

Х. М. Соломон отмечает, что «ложная структура возникает при давлении враждебного окружения, когда Самость находится под угрозой потери чувства собственной жизнеспособности. Встретившись с серией резких или несоответствующих ожиданий от внешнего мира, Самость стремится защитить себя, создавая ложную структуру согласия вокруг истинной Самости, что позволяет быть принятым и в то же самое время прикрыть свою истинную сущность» (Solomon H. M., 2007, p. 199).

Можно сказать, что истинная Cамость прячется за «ложным я» и сберегается таким образом. Однако в этой композиции маленький ребенок находится слишком далеко от девочки, чтобы она могла его защитить, и он выглядит совершенно брошенным. Представлена ли образом младенца отщепленная от Эго детская часть или Самость, в любом случае девочка (адаптированная часть личности) не опекает его. И что особенно важно, истинное и нежное воспринимается как грязное и враждебное и не вызывает у Зои теплых чувств или желания откликнуться. Инфантильная часть становится ненавистной потому, что она беспомощна и кажется угрожающей, так как нуждается в заботе.

Архетип поглощения, один из вариантов темной стороны материнского архетипа, часто бывает представлен образом волка.

«Темное стремление к уничтожению – такая же часть архетипа матери, как и его светлая сторона, связанная с зарождением новой жизни» (Биркхойзер-Оэри С., 2006, с. 39–40). Время от времени женщина переживает в себе теневую сторону материнства, поскольку, вступив в контакт с внутренним феминным началом, неизбежно встречается с архетипической смертоносной Матерью. Это такие черты женщины, которые ведут ее к саморазрушению и оказывают пагубное воздействие на других людей: детей, любимого мужчину, друзей. Однако осознанное переживание женщиной теневой стороны может способствовать ее освобождению от бессознательного стремления к разрушению (Биркхойзер-Оэри С., 2006).

Зоя говорила о том, что при взаимодействии со своей дочерью замечает за собой черты собственной матери, о сложных отношениях, которые она не в силах изменить к лучшему. Она рассказывала, что маленький ребенок вызывал у нее ощущение тоски и скуки. Постоянная забота о младенце воспринималась как пустая трата времени. «Женщина в этот период ни о чем не думает, живет, как жвачное животное. Темы разговоров молодых матерей, гуляющих в парке с колясками, крутятся вокруг одного и того же, как ребенок покушал да покакал. Если младенец уснул, можно хотя бы книжку почитать, а так он притягивает все внимание. Ребенок – существо, с которым невозможно общаться на равных. Когда появилась дочь, я перестала чувствовать, что развиваюсь, надо было опуститься и проживать заново до взрослого состояния, начиная от животных проявлений. Никогда не вызывал ребенок ощущения чуда, как говорят и пишут. Кажутся гламурными личики на обложках журналов, розовый младенец, и все счастливы – в этом нет правды жизни. Это период сплошных трудностей. Ребенок все время с матерью, хочешь спать, а надо кормить. Мать не может оставить ребенка и делать то, что ей хочется. В это время не хватает ощущения себя как отдельного человека. И не скажешь никому, потому что это социально неодобряемо. Не покидало чувство вины из-за того, что я должна делать что-то такое, чего не могу. Когда дочь плакала, я пыталась успокоить ее: думаю, попою песню, а она еще больше плачет, кричит. Я хотела убежать, чтобы не слышать этого. Недавно она начала петь заунывно, как ножом по стеклу. Я сказала ей, чтобы она перестала, что это невыносимо. Вот, ответила она, а ты так пела мне, невыносимо.

Когда другие дети кричат, я воспринимаю это абсолютно спокойно. А дочь кричала мне, что я плохая мать, раз не могу успокоить, и у меня возникал гнев».

При этом Зоя делает для своей дочери все то, что считается необходимым. Покупает нужные вещи, заботится о ее обучении и здоровье. Читает ей книжки, играет в игры, рисует с ней, водит в кружки. Дочь занимается активным видом спорта. Ее ставит в тупик, что дочь не хочет признавать своих обязанностей: убирать игрушки, самостоятельно делать уроки. Никакие уговоры и увещевания не помогают. Дочь может закатывать истерики, добиваясь того, что ей хочется. Она много времени проводит у телевизора и не слышит маминых объяснений о его вреде. Ее трудно уложить спать, она требует читать ей книги, и это может длиться часами, а утром она долго не встает. У меня сложилось впечатление, что дочь пытается отстоять свое право быть услышанной матерью, хочет, чтобы мама была отзывчивой, хочет пробудить мать к жизни.