Чтение онлайн

А. Моделл обращает внимание на возможные пути появления данного комплекса, отличные от переживания матерью траура. В том случае, если мать неспособна воспринимать внутренний мир других людей как уникальный, ей трудно признавать и то, что у ее маленького ребенка есть внутренняя жизнь. Мать как бы отказывается видеть в нем психически живого человека. Последствия переживания подобного отказа матери признавать внутреннюю жизнь ребенка могут быть разрушительными для него. У ребенка может возникнуть потаенное чувство, что мать не дает ему права на существование, поскольку ему запрещено желать и хотеть чего-либо для себя, что фактически она сожалеет о его существовании.

Другой аспект феноменологии синдрома мертвой матери заключается в том, что неотзывчивость матери и неудача в контейнировании страхов и тревог ребенка ведут к относительной неспособности ребенка регулировать собственные аффекты. Сильные чувства кажутся невыносимыми, затопляющими Самость. Если мать эмоционально безразлична, то можно заключить, что она дистанцировалась от тела и телесного выражения, и подобная диссоциация передается ребенку.

А. Моделл описывает комплекс мертвой матери, который может развиться у дочери в связи с эмоциональной мертвенностью матери. Индивидуальность ребенка оказывается затопленной интернализацией материнского отношения, причем не сознательных материнских установок, а бессознательного и необъявленного отношения. Например, мать, которая поворачивается к миру как «хороший человек», воспринимается дочерью как переполненная ненавистью, и, соответственно, она идентифицируется с этим предполагаемым аспектом матери – чувствовать затаенную ненависть под внешней «хорошестью». Это своего рода ироническая сверхкомпенсация: мать игнорирует внутреннюю жизнь дочери, а дочь, в свою очередь, акцентируется на том, что она чувствует как бессознательное отношение своей матери. Эта полная идентификация дочери с мертвой матерью, которая неспособна любить, притупляет собственную соответствующую способность любить других и себя. Так у дочери, в свою очередь, тоже возникает синдром мертвой матери, заключающийся в неспособности испытывать радость от простого земного существования. Более того, в некоторых случаях радость совсем запрещается, и не важно, какой причиной она вызвана, хоть самой невинной. Если радость все-таки нечаянно переживается, возникает внутреннее ощущение, что удовольствие должно быть наказано.

П. Фонаги, развивая концепцию «отражения» Д. Винникотта, предполагает, что младенец интернализует не только образ эмоционально удерживающего родителя, но и образ родителя, который видит в ребенке человеческое существо, обладающее собственным разумом и эмоциями. Иными словами, родитель относится к младенцу как к мыслящему существу. Это имеет решающее значение для развития рефлексивной функции. Именно интернализация этой родительской умственной репрезентации своего ребенка как субъекта, обладающего умом, эмоциями, состояниями, желаниями, намерениями позволяет младенцу найти себя в другом. Если родитель терпит неудачу в этом отношении, то версия себя, которую видит младенец в глазах родителя, является версией физического объекта, а не человека со своим собственным разумом. При таких обстоятельствах младенцу трудно приобрести опыт рефлексии (Fonagy, P. at al., 2007; Knox J., 2008).

Мечтательность матери происходит из той области, где живут символы, в переходной зоне. Мать видит ребенка и таким, какой он есть, и таким, каким он скоро станет, т. е. она ориентирована на «зону ближайшего развития» (Л. С. Выготский) и тем самым задает вектор развитию. Поскольку между этими двумя образами ребенка нет большого разрыва, она может радоваться его появляющимся день ото дня новым умениям, как бы подтверждая их, чем обеспечивает возможность развития активности, самостоятельности и способностей. При этом мать может думать: «Вот распеленатый младенец уже поднимает одну ручку вверх, а затем и другую, какое удовольствие на его лице! Вот я ему показала, как перехватываться ручками за сетку манежа, чтобы встать на ножки, и вот он уже стоит, держась за бортик манежа, как победоносно он смотрит на меня. Он отбирает у меня ложку, хочет сам есть, конечно, перемазался кашей, но какой он важный сейчас оттого, что у него получается».

Материнская мечтательность – это не только отражение и придание смысла психическому состоянию младенца, т. е. того, что проявляется сейчас. Мечтательность матери отражает и то, что еще только зарождается, «брезжит» в развитии ребенка, то, как он будет меняться, расти, т. е. мать видит перспективу. Если она воспринимает ребенка только как неразумное существо, то возникает большой разрыв между тем, что есть, и тем, что должно, по ее мнению, быть, когда ребенок повзрослеет, станет послушным и «удобным» для нее. В этом случае мать критикует достижения ребенка: они еще недостаточно хороши, значительны для нее. Таким образом, возникает разрыв во внутреннем мире человека: внутренний ребенок становится отщеплен от адаптированной части себя.

Мечтательность – это еще и уважение матери к своему ребенку, признание его потенциальных возможностей. Мечтательность матери создает пространство, в котором ребенок может пробовать свои силы и развивать свои способности.

«Хорошая мать в отношении к своему ребенку выходит за рамки естественных материнских инстинктов, чтобы помочь ему реализовать свой потенциал, который отличается от ее собственных возможностей» (Биркхойзер-Оэри С, 2006, с. 206).

Позитивные фантазии матери «направлены на то, чтобы поддержать его и помочь ему стать самим собой. Почти у каждой детской колыбельки сидит женщина, которая прядет нить судьбы. Мать хочет оплести своего ребенка невидимой нитью и обеспечить ему плавный переход во взрослую жизнь. Власть, которой обладает мать над психикой своего ребенка, в значительной степени зависит от ее надежд и желаний, ибо если их нет или они негативны, ребенок лишь с большим трудом может найти свой путь. И впоследствии, если человеку приходится развивать какую-то инфантильную часть своей личности или создавать нечто новое, часто это получается именно потому, что окружающие верят в такую возможность» (Биркхойзер-Оэри С., 2006, с. 188).

Если мать смотрит на младенца с безучастным выражением лица, как бы сквозь стекло, то младенец не может идентифицироваться с образом родителя, даже когда тот находится в состоянии тревоги или гнева. Он ощущает лишь пустоту, как будто нет ни его самого, ни матери. Это, по-видимому, вызывает у него тревогу полной аннигиляции. Сквозь стекло можно смотреть бесконечно далеко. Взгляд уходит в безбрежные просторы пустоты, которой нет ни конца ни края. Это опасное «океаническое» переживание, в котором «океан не собственная мать, а нуминозное» (Шварц-Салант Н., 2010).

Психика без зеркала – теневая сторона архетипа духа, который в своем позитивном аспекте призывает человека следовать за индивидуальным зовом, реализовать свой уникальный дар или талант (Шварц-Салант Н., 2010).

Отличительной чертой травмы – непереносимого душевного страдания ребенка, вызванного неудовлетворенными потребностями в зависимости, – является переживание тревоги дезинтеграции, невыразимого ужаса перед угрозой растворения связной Самости (Кохут Х., 2002; Калшед Д., 2001). «Тревога дезинтеграции, угрожающая полной аннигиляцией личности, может привести к разрушению человеческого духа. Такой исход должен быть предотвращен любой ценой. Однако поскольку такого рода травма, как правило, имеет место в период раннего детства, когда еще не сформировано связное Эго (и его защиты), в игру вступает вторая линия защит, назначение которых состоит в том, чтобы „немыслимое“ не было пережито» (Калшед Д., 2001, с. 14).

Теперь вернемся к композиции Зои под названием «Болото». В образе волка могут быть представлены архаичные защитные действия Самости, а в образе ребенка – ядро личностного духа. Злобная фигура, представляющая собой систему самосохранения, соответствует образу того, что Юнг назвал «темной стороной амбивалентной Самости». Психика защищается от возможной повторной травматизации, создавая образ преследователя и идентифицируясь с этой внутренней психической функцией, хотя именно от этого образа она и защищается (Калшед Д., 2001; Solomon H. M., 2007).

Это двойственная фигура, представляющая в одном лице и защитника и преследователя, обычно появляется в паре с внутренним ребенком. «У этого невинного „ребенка“, в свою очередь, также присутствует двойной аспект. Порой он является „плохим“ и „заслуживает“ наказания, в другой же раз он выглядит „хорошим“ и получает защиту…Диссоциация сопряжена с активной атакой одной части психики на другую ее часть, словно нормальные интегративные тенденции психики насильственным образом прерываются» (Калшед Д., 2001, с. 29, 31).

Как отмечает Д. Калшед, защита против «повторной травматизации становится основным камнем преткновения, сопротивлением для любых спонтанных проявлений „я“, направленных во внешний мир. Личность выживает, но не может жить творчески: ее креативность блокирована» (Калшед Д., 2001, с. 18).

Можно добавить, что в композиции энергия волка тоже выглядит блокированной, его внимание приковывает ребенок, возможно, и он представляет собой стесненный дух, который не может развернуться, поскольку вынужден контролировать ребенка, каким-то образом не отпускающего его. Вероятно, в данной композиции ребенок представляет дух, а волк и Мерлин – вторую линию защит. Стоящий поодаль Мерлин, обладающий магической силой, мог бы помочь ребенку, но, по словам Зои, его трудно понять, к нему нет доверия, он может обернуться любой стороной, быть и агрессором и спасителем.