Чтение онлайн

Существует много легенд о чудесном спасении детей. Так, Мерлин спас короля Артура, когда он был еще младенцем, от неминуемой смерти. Есть легенды о детях, выращенных волками в стае. Основатели Рима, Ромул и Рем, были вскормлены волчицей. Представлены ли этими фигурами защиты Самости или родительская пара, в любом случае, они являются не только опасными, но и потенциальными спасителями.

Как пишет Н. Шварц-Салант, «подлинную самость можно представить как ребенка, живущего в грязи, запертого, окаменевшего или вмерзшего в лед…В алхимии формы, которые сначала являются опасными (такие как „бешеная собака“ и „вор“), позже становятся защитниками „ребенка“, олицетворяющего новую самость. Какимто таинственным способом демонические аспекты могут оказаться необходимыми для разрушения структур старой личности, которые уже отжили свое» (Шварц-Салант Н., 2010, с. 287, 317).

Находиться за стеклом, смотреть на себя как бы со стороны, знать и не чувствовать – вот что спасает от переживания немыслимого, т. е. от дезинтеграции. Происходит разрыв взрослого и детского, разрыв разума и тела.

Диссоциация возникает, если Самость не может удерживать в памяти свой собственный опыт. Если травматическое переживание, вызывающее гипервозбуждение, происходит очень рано, когда психофизиологические механизмы еще недостаточно созрели для его обработки и интеграции, то более примитивная лимбическая система подавляет нейронные процессы более высокого уровня, корковые процессы. К тому же при этом не настроенный на ребенка взрослый не способствует обработке переживаний младенца, и в отсутствие физической и психологической связности с ним обычное образное исследование Самостью собственного опыта сворачивается. Травматичный опыт диссоциируется и сохраняется в памяти тела или в неинтегрированной области психики, психическом «кармане», к которому можно приблизиться только аналитически, когда существуют безопасные условия (Solomon H. M., 2007; Wallin D. J., 2007).

Другой, впечатливший и озадачивший Зою сон, видимо, отражает такую защитную диссоциацию, которая спасает от переживания немыслимого: «Я отрезала голову отцу, а тело живет отдельно, говорит, как я теперь буду жить – без головы. Пытаюсь оправдаться, что так нужно было».

Вернемся к композиции. Согласно рассказу Зои, все действие происходит на болоте: нет твердой основы, даже камни уходят под воду, погружаются на дно, а это говорит о погружении на более глубокий уровень психики.

Прежде чем создать композицию, Зоя вынула из подноса часть песка и налила много воды.

Когда смотрю, тошнить начинает. Корабль качается, и все перемещается, ездит туда-сюда. Рыба большая, мертвая, разлагается. Когда жила на Севере, однажды забыли про замороженную рыбу, и на солнце она начала разлагаться, в ней завелись жирные белые червяки. Птица залетела за рыбой и не смогла вылететь, сдохла.

Египетский бог дополняет эти неприятные фигуры, которые лежат не лицом друг к другу, а прямо, с закрытыми глазами. Они не находятся в отношениях. Родительские фигуры то ли мертвые, то ли спят. Все мертвое мотается из стороны в сторону, и птица, и рыба жирная, вся в червях. И статуя скрежещет по дну туда-сюда. Картина, какая и есть, все внутри так же, и не верится, что что-то изменится. Даже какие-то поездки не вызывают чувства жизни, сама живой не становлюсь. Я только внешне функционирую нормально, и все.

Данная картина отражает «то, что есть» на самом глубоком уровне внутренней душевной жизни, где Зоя чувствует себя омертвевшей. Поверженный бог, чета в черном саване, разлагающиеся рыба и птица, застывшая порода вулкана, морская окаменелость – все лишено жизненности, само время остановлено. Мотание из стороны в сторону, скрежет статуи по дну, разложение вызывают чувство тошноты.

Это образ омертвевшей Самости, которая не может питать и поддерживать. Бог не в силах восстать, птица не может взлететь, люди – повернуться друг к другу. О таком состоянии Н. Шварц-Салант пишет:

«Самость пограничного пациента пребывает в состоянии, подобном смерти. На алхимическом языке можно сказать, что она находится в nigredo [6] и разлагается…Правит только темный и дезориентирующий фактор психической мертвенности, которую человек отчаянно пытается преодолеть…Он глубоко страдает от этих состояний внутренней мертвенности и отсутствия психической связи с каким бы то ни было позитивным объектом. Самость в этом состоянии во многом подобна страдающему Осирису из египетской мифологии, лежащему в кольцах хтонического змея хаоса, мазохистично оцепеневшему, инертному и подвергающемуся атаке, если он пытается восстать (Rundle Clark, 1959, p. 167).

Пограничный пациент запутался в психических уровнях экстремальной интенсивности, которые имеют непосредственное отношение ко многим великим архетипическим темам в истории – к битве между богом и дьяволом, между жизнью и смертью; к возрождению души и особенно – к великой драме соединения, которая находит свое выражение в архетипе coniunctio» (Шварц-Салант Н., 2010, с. 37–38).

Людей в черной кровати, мужчину и женщину, Зоя связала с похороненными родителями. С одной стороны, подобная репрезентация архетипической пары единой фигуркой отражает состояние слитности пары. С другой – эти люди совершенно разъединены, ведь Зоя сказала, что, хотя они и лежат в одной кровати, между ними нет отношений.

Это также перекликается с тем, что отметил Н. Шварц-Салант:

«Другой образ, репрезентирующий психотическую часть человека, – это пара в состоянии слияния, которая при этом радикально разобщена. Эта пара яростно отвергает сепарацию, и в то же самое время между участниками пары отсутствует какой бы то ни было подлинный контакт» (Шварц-Салант Н., 2010, с. 314).

Возможно, вся композиция представляет собой запечатлевшийся образ травматической ситуации. Зоя налила много воды в поднос, что часто свидетельствует о наличии сильных невыраженных чувств. Положенные на бок песочные часы говорят об остановившемся во времени моменте.

Ранний травматический опыт злоупотребления или пренебрежения является особенностью «как бы» личности. Травматическое переживание чаще всего отделено от памяти и потеряно для нее: непрошенное, оно всплывает в памяти и терроризирует человека (Solomon H. M., 2007).

То, что все это находится в трюме затонувшего корабля, свидетельствует о закапсулированности данного материала психического, его нахождении в неинтегрированной области психики. И это еще раз говорит о том, что если травмирующий опыт происходит прежде, чем более высокие познавательные функции готовы обработать его, то он сохраняется в психическом «тайнике», или в памяти тела. У Зои картина вызвала реакции на физиологическом уровне, возможно, отозвалась именно память тела. Тошнота, вызванная ощущением неприятного запаха гниения, говорила об активации лимбической системы, архаичном уровне реагирования.

Велика вероятность, что истоки этого образа кроются еще во внутриутробной жизни, поскольку трюм может символизировать матку, в которой плод покачивается в околоплодных водах. Если у матери течение беременности осложняется токсикозом, проявляющимся в тошноте, угнетенном состоянии, то это может оказать негативное влияние на плод, который не будет получать кислород и питательные вещества в полном объеме. Частым спутником тяжелого токсикоза беременных являются стрессы. Известно, что женщины с желанной беременностью гораздо реже испытывают тошноту, нежели те, для кого беременность оказывается неприятной новостью. Кроме того, выраженный токсикоз – это фактор риска прерывания беременности. А мать Зои не хотела больше иметь детей, как при этом протекала ее беременность, неизвестно. И здесь на картине все фигуры мотаются из стороны в сторону, вызывая тошноту, к тому же они мертвы.

Имеет ли композиция своим источником трудности внутриутробного развития, или сложности в ранних взаимодействиях с матерью, или то и другое, но она, безусловно, связана с идеей смерти на глубоком архетипическом уровне и физическим уровнем реагирования. Рассказывая о композиции, Зоя не проявляла никаких чувств, на ее лице как всегда было отстраненное безучастное выражение, однако физические реакции были заметны: закружилась голова, стало подташнивать.

Соматические реакции клиентов в критические моменты анализа, по мнению М. Сидоли, связаны с тем, что у инфантильных аффектов нет возможности обрести символическую мысленную представленность, потому что «мать не придала никакого психического смысла определенным переживаниям ребенка в период младенчества» (Sidoli, 1993, р. 175). По ее наблюдениям, «такие пациенты нормально продуцируют архетипические образы, но их образы лишены аффекта (как это бывает в случае алекситимии). Эти пациенты как бы наблюдают собственные образы из состояния эмоциональной отчужденности» (цит. по: Калшед Д., 2001, с. 158).