Чтение онлайн

В 22.00 я снова был в имперской канцелярии. В комнате фюрера присутствовали те же лица. В докладе о противнике я прежде всего указал на передвижение крупных сил русских на юго-запад. Насколько я мог определить, эти силы уже должны были вступить в бои с армией Венка. Генерал Кребс подтвердил мое предположение. При оценке положения своих войск я отметил, что в тех местах, где русские наступают крупными силами, они осуществляют прорыв за прорывом и эти прорывы нам удается прикрывать только с очень большим трудом. Каких-либо резервов у нас больше нет. Далее я сообщил о том, что меня больше всего беспокоило: склады боеприпасов, продовольствия, санитарного имущества и т. п., расположенные во внешних районах Берлина, были захвачены русскими или же находились под огнем их тяжелого пехотного оружия. Снабжения по воздуху почти совсем не было. То продовольствие, которое сбрасывалось над Тиргартеном с самолетов, было каплей в море. Письмо профессора Зауербруха я также прочел. В конце доклада я указал на то, что войска смогут сопротивляться не более двух дней, так как по истечении этого срока они останутся без боеприпасов. Поэтому, как солдат, я предложил дерзнуть прорвать «Берлинский котел». Я особенно подчеркнул, что с прорывом войск из Берлина невероятным страданиям берлинского населения будет положен конец. Вслед за этим я изложил фюреру наш план прорыва и пояснил его на заранее приготовленной карте.

Прежде чем фюрер и генерал Кребс успели высказаться попредложенному мной плану, доктор Геббельс напал на меня, применяя крепкие выражения, и попытался высмеять многое из того, о чем я обоснованно докладывал и в чем был убежден. той

Перед доктором Геббельсом я в долгу не остался. Генерал Кребс проанализировал мое предложение с военной точки зрения и установил, что план прорыва вполне выполним. Решение, конечно, он оставил за фюрером.

Фюрер долго размышлял. Он расценивал общую обстановкукак безнадежную. Это было ясно из его длинных рассуждений,содержание которых вкратце можно .свести к следующему: если прорыв даже и в самом деле будет иметь успех, то мы просто попадем из одного «котла» в другой. Он, фюрер, тогда долженбудет ютиться под открытым небом, или в крестьянском доме,или в чем-либо подобном и ожидать конца. Лучше уж он останется в имперской канцелярии. Таким образом, фюрер отклонил ^ммысль о прорыве. Снова доктор Геббельс льстиво поддакивал шуфюреру. Я вновь и вновь убеждался в том, что бороться против kfM]этой клики было напрасным трудом. ую

Доклад об общей обстановке, сделанный дополнительно генералом Кребсом, не внес больших изменений. Связь с внешним миром становилась все ограниченней. Русские войска, ведущие бои против группы армий «Висла», находились уже у Пренцлау и западнее его; от армий, предназначенных для выручки Берлина, не было почти никаких донесений. Было известно только, чт армия Венка сама ведет тяжелые оборонительные бои. Немецкие части, находившиеся еще в районе Потсдама, оттеснены на юг и на юго-запад.

Меня отпустили, и я поспешил к своим командирам. Была уже полночь, совещание продолжалось два часа!

В кратких, точных словах я сообщил командирам, какое поражение я потерпел на совещании. Для нас оставалось одно — бороться до последнего человека. Все же я обещал продолжать отстаивать свое мнение о прорыве и снова и снова доказывать безнадежность нашего сопротивления в Берлине. Если сегодня я побежден, то, может быть, завтра мне удастся убедить фюрера принять решение о прорыве.

Затем мы обсудили дальнейшую организацию обороны центра Берлина. В существовавшей организации командования войсками в центре Берлина имел место параллелизм. С одной стороны, командование оборонительного района командиром участка «Ц» назначило подполковника Зейферта, которому, однако, до сих пор не были подчинены никакие боевые части. В его задачу входила только подготовка на его участке оборонительных позиций силами рабочих команд. С другой стороны, бригаденфюрера СС Монке с его боевой группой фюрер назначил начальником обороны правительственных кварталов. Участок «Ц» и так называемые правительственные кварталы не были точно разграничены и определены. На этом совещании бригаденфюреру Монке под его полную ответственность был передан весь участок «Ц» в несколько иных границах. Этот новый участок мы назвали «Цитаделью». Подполковник Зейферт в качестве командира под-участка был подчинен бригаденфюреру Монке. Далее я распорядился, чтобы подразделения с других участков, которые в процессе боя будут оттеснены в «Цитадель*, переходили в подчинение бригаденфюрера СС Монке без специального на то приказа.

В ночь с 23 на 24 апреля в последний раз можно было пользоваться автомашиной. По пути в имперскую канцелярию сопровождавший меня полковник Рефиор, который сидел сзади, чугь не погиб. Мой старый шофер утром 27 апреля был ранен на Го-генцоллерндамм. Новый же шофер растерялся, когда на углу Тиргартена и Герман Герингштрассе справа и слева от машины начали рваться снаряды. Он дал полный газ для того, чтобы по возможности поскорее выбраться из опасного места. При эгом он наехал на висящие и лежащие на улице провода трамвайной линии. Верх машины был сорван, и один провод попал на шею полковника Рефиора. Обратный путь из имперской канцелярии мы также проделали под непрекращающимся минометным и артиллерийским огнем, который массированно велся по Потсдамер-плац, Вильгельмплац, имперской канцелярии, Бранденбургским воротам, Герман Герингштрассе.

Как и следовало ожидать, 29 апреля начались еще более ожесточенные бои. Все отчетливее вырисовывались направления [лавного удара противника. Одно из них шло с востока на центр Берлина; второе — с юга через Темпельгоф, Лютцовштрассе, Нол-лендорфплац, на вокзал «Зоологический сад»; третье — с севера и северо-запада через Шарлоттенбург, также на вокзал «Зоологический сад». Непрерывно поступали донесения о тяжелых боях и глубоких вклинениях противника, как, например, в районах Рейхшпортфельд, Шарлоттенбургершлосс, клиника Шарите на севере Берлина. Самые сильные бои велись на Александерплац, Шпаттельмаркт, Ангальтском и Потсдамском вокзалах и Ноллендорфплац.

Некоторый местный успех в Отражении атак противника никою не мог обмануть. Подразделения фольксштурма, части союза гитлерюгенд, сводные команды, которые составляли основную массу бойцов, никоим образом не могли идти в сравнение с современными войсками, особенно в весьма тяжелых уличных боях. Численность состава соединений настолько снизилась, что речь могла идти уже не о дивизиях, а самое большее о слабых полках.

Боевой дух войск также был поколеблен. Пропаганда все время твердила об армиях, которые спешат на выручку Берлину. Это типичный пример гсббельсовской пропаганды, когда еще неродившиеся дети уже посылаются в школу и в результате всегда получается обратное тому, к чему стремились. Теперь даже самый глупый человек должен был понять, что он снова обманут. Не удивительно, что это сознание лишало солдат мужества.

Горькое чувство испытывал я при виде всего этого. Войскам нельзя было уже помочь никакими мерами руководства. Резервов больше не было, о какой-либо перегруппировке не могло быть и речи, ибо каждый командир участка был по горло занят своими заботами. Снабжением также нельзя было централизованно управлять. В ночь с 28 на 29 апреля, насколько я припоминаю, самолетами было сброшено около шести тонн продовольствия, т. е. почти ничего! Боеприпасы, в том числе для «панцерфауста», в которых больше всего нуждались войска, были подброшены в ничтожном количестве: 15—20 штук.

Ко всему этому прибавились еще другие затруднения, чрезвычайно мешавшие нам. Постепенно прекращался ремонт поврежденных в бою танков, так как у нас не было возможности производить его. Ремонтные службы были вынуждены уйти в Тиргартен, но и там непрерывные обстрелы и бомбежки причиняли им столько ущерба, что ремонт основательно затягивался.

Катастрофа неотвратима, если фюрер не изменит решения защищать Берлин до последнего человека и пожертвовать ради сумасшедшей идеи всеми, кто жил и боролся в этом городе. Мы ломали себе головы над вопросом, как можно повернуть судьбу. Должен же фюрер понять, что даже самый смелый солдат не может драться без боеприпасов.

Идея и смысл борьбы отсутствовали, немецкий солдат не видел более никакого выхода из положения.

С тяжелым сердцем я отправился на очередной доклад об обстановке. Как и всегда, вначале я сообщил о действиях противника, а затем о положении наших войск. Я рассказал о горячих боях, происходивших в течение последних двадцати четырех часов, о скученности на узком пространстве, об отсутствии боеприпасов, о недостатке «панцерфауста» — оружия, необходимого при ведении уличных боев, о прекращении снабжения по воздуху и об упадке боевого духа войск Я указал на фронтовые газеты, вселявшие в солдат чересчур большие надежды. Не успел я это произнести, как подвергся нападкам доктора Геббельса, сделанным в недопустимо резкой форме, за то, что я якобы хотел упрекнуть его, Геббельса. Рейхслейтер Борман стал нас примирять. Все это происходило во всеуслышание и в присутствии фюрера!

Резюмируя свои доклад, я ясно и четко подчеркнул, что, по всей вероятности, вечером 30 апреля битва за Берлин будет окончена, ибо по опыту последних ночей на снабжение по воздуху в большом масштабе рассчитывать уже нельзя. Наступила длительная пауза, которую на сей раз никто из присутствующих не чувствовал необходимости нарушить. Усталым голосом фюрер спросил бригаденфюрера Монке, наблюдаются ли и на его участке в «Цитадели» те же самые факты Монке ответил утвердительно

Я упомянул еще раз о возможности прорыва и осведомился об общей обстановке Фюрер с видом человека, полностью примирившегося с судьбой, ответил мне, указывая на свою карту, с нанесенной на ней обстановкой: