Чтение онлайн

От грубого голоса чужого, нездешнего жандарма мы отпрянули, вжавшись спиной в холодные доски барака. Я следил за ним не отрываясь. Пронзительные, ястребиные глаза под каской, румяные щеки. Высокий, поджарый. Автомат в его руках казался соломинкой.

Он переводил взгляд с одного лица на другое, как бы пересчитывая нас, и, когда дошел до последнего, губы его, казалось слипшиеся намертво, раскрылись и голос, как плетью, ожег нас:

— Немат?

Неожиданная радость хлынула в сердце.

Мы разом свободно вздохнули и отрицательно мотали головами.

…Немат бежал.

Жандарм пинком распахнул дверь барака, разворошил постели и ушел, уведя с собой Рашида.

Рашид пытался было сопротивляться, но, увидев дуло автомата у своей груди и сумрачное лицо жандарма, покорился.

После его ухода мы некоторое время стояли молча, не двигаясь, а потом, подобно каравану усталых верблюдов, поплелись один за другим к площадке, где лежали разобранные ящики.

Нам надо было обогнуть территорию гарнизона. За колючей проволокой обнаженные по пояс солдаты бегали в строю, составив винтовки в пирамиды. Из закопченной трубы на крыше гарнизонной кухни валил густой дым, в тяжелом тумане плыл аромат свежесваренного кофе.

На площадке тоже было полно солдат, переговаривавшихся на незнакомом для нас языке, с чужими глазами. Они лазили между сложенных досок и что-то искали.

Отец дал мне свое пальто и мельхиоровый портсигар и сказал, чтобы я шел обратно в барак и крутил ему цигарки.

Придя в нашу хибару, я расшевелил угли, закутался в широкое пальто отца, из которого еще не выветрилось тепло его тела, сел, положил перед собой портсигар и начал крутить цигарки.

Всходило солнце. Его лучи полосами пробивались сквозь туман из-за похожих на сахарные головы зеленых холмов, окружающих город, и ложились на низко висевшие облака бледно-желтыми, золотистыми, кровавыми и даже какими-то серо-коричневыми бликами.

Накануне ближе к вечеру пронесся слух, что Немата схватили и привели в гарнизон. Все были подавлены этим известием. Когда мы, поужинав, уселись вокруг огня — выпить чаю и, как всегда, поговорить о Немате, пока сон не сомкнет глаза, — и Рашид сказал: «Убежит!», мы все, молча, про себя, стали молиться. И вот сейчас наша молитва услышана — Немат бежал.

Я не успел заклеить вторую самокрутку, как увидел Рашида. Его привели на площадку по ту сторону гарнизона. Руки у него были связаны.

Я отложил цигарку и стал смотреть.

Лопата и кирка мелькали в руках двух солдат, вонзаясь в сырую землю, пока они не вырыли яму — неглубокую, по пояс Рашиду.

Развязав Рашиду руки, его столкнули в яму. Теперь над землей виднелись только его грудь и голова. Его заставили поднять руки вверх и держать над головой тяжелый автомат без обоймы. Рядом встал часовой — чужой солдат (теперь они уже нам примелькались) с заряженным автоматом.

То и дело кто-нибудь из рабочих, разбиравших ящики, разгибался, опускал молоток, пилу или клещи и смотрел на Рашида, державшего автомат в воздетых руках.

Меня вдруг зазнобило. Я поднялся, нашел несколько дощечек и бросил их на тлеющие угли. Дым от разгоравшегося костра ел мне глаза, и сквозь проступившие слезы фигура Рашида расплывалась — он как будто качался под тяжестью автомата. Почему его схватили? Забыв об отцовских цигарках, я поплотнее запахнулся в теплое пальто, обнял руками колени и начал думать о Рашиде.

И сразу же у меня в ушах зазвучали слова Рашида. Они были жаркие, живые, заставляли сердце биться учащенно.

Я приметил его в первые же дни. Здесь нанимали людей разбирать ящики из-под оружия, запасных частей машин и танков, и Рашид пришел сюда, чтобы хоть немного подработать.

Из его рассказов я узнал, что он крестьянин и что уйти из родной деревни его вынудила засуха.

— …засуха, неурожай, голод, нужда, нищета…

Он говорил это, сцепив пальцы своих больших рук на затылке. На широкие плечи накинут кярдин[81]. Высокий лоб, большой рот, загорелые скулы — привлекательное, располагающее к себе лицо.

— У меня жена, дети… Отец — старик… Я у них кормилец.

Но подрядчика все это не интересовало. Подрядчику требовалось его имя, имя его отца и месте жительства. Рашид был родом из деревни Бандбаль.

Он принес к нам свою котомку с одеялом, и, когда после ужина мы расселись вокруг очага над багряным бархатом углей, чтобы скоротать долгий зимний вечер, он заговорил о Немате… А теперь он сам стоял в яме, и руки его сгибались под тяжестью автомата.

Солнце расплывчатым пятном светило из-за облаков. Над влажной землей поднимался пар. Рабочие работали вяло, то и дело распрямлялись и, опершись на кирку, смотрели туда, где незнакомый караульный стоял над Рашидом, не шевелясь, как истукан.

Сейчас я будто снова слышал рассказ Рашида о том, как Немат отбивает пятитонку с обмундированием, пригоняет ее в деревню, раздает крестьянам одежду, одеяла, ботинки, а потом бросает машину посереди поля.

Немат… Я видел его как живого: среднего роста, с острым взглядом из-под сросшихся бровей, густые усы, тяжелый подбородок.

Рашид рассказывал…

В промозглой ночной темноте дождь стучал в окно, а мы сидели над теплым бархатом углей, и я слушал, не отрывая взгляда от большого рта Рашида, от его губ.

«… Дело было ночью. Небо чистое, звезды — как льдинки на высоком шатре небес, и луна сияет хрусталем. Мы сидели в засаде…»

Тепло очага размаривало меня, но и сквозь дрему я слышал голос Рашида, запоминал каждое его слово.

«…Немат — в кювете у железнодорожного полотна, я — рядом с ним. Вот-вот должен был появиться поезд. Он уже вышел с пятой станции. Я дрожал от холода. Порывы ветра резали щеки как бритвой. Зуб на зуб не попадал. Я грелся сигаретой, зажав ее в кулаке. А Немат был спокоен. Как будто ему все это нипочем. Глаза у него сияли в темноте, как у кошки — какой-то такой особый блеск… Он весь закутался в кярдин, обхватил руками колени и прислонился спиной к стенке кювета. Взял у меня сигарету, спрятал голову под кярдин, затянулся. Вернул мне сигарету и сказал, чтобы я загасил. Потом попросил меня пойти и приложить ухо к рельсам, и, когда я прислушался, мне показалось, что поезд находится в двух шагах от нас. Пригибаясь, я побежал обратно и рассказал ему, что услышал. Он приказал мне не двигаться с места, пока не даст сигнал, и попросил передать остальным ребятам, чтобы они тоже раньше времени не высовывались из укрытий. Я пополз по дну кювета туда, где сидели ребята. Вы не представляете, до чего мы дошли. Невозможно такое вынести. Целый год засуха, тиф, голод. Мы же привыкли, чтобы наши дети всегда были сыты, а тут… — Рашид говорил спокойно, не повышая голоса. — …Я вернулся от ребят и сел около Немата. Я видел его в профиль: нос — орлиный, лицо как из меди отлито, тяжелый подбородок с ямкой… Я тогда подумал: другого такого смелого и отважного человека не сыскать. Вдруг он крикнул: «Поезд идет!» Я повернул голову и посмотрел. Вдали появились огни паровоза, потом исчезли, потом появились снова, еще ближе и ярче. Теперь слышен был и стук колес. И вдруг меня охватил ужас. Впервые я шел на такое дело. Немат сказал, что, если мы не хотим, чтобы наши дети померли с голоду, если не хотим, чтобы болезни и нищета доконали наших жен, мы должны быть заодно с ним. Нас было двадцать три человека, все из Бандбаля. Мы бросили своих коров на пастбище и пошли за Гематома.

Поезд приближался. Сердце замерло. В висках стучало. Рука Немата потянулась к поясу — за пистолетом. Он сбросил кярдин, лег на землю, проскользнул, как ящерица, к насыпи и там ждал, напрягшись, словно кошка, изготовившаяся к прыжку. Паровоз пропыхтел совсем рядом. Мне казалось, что он стучит и пыхтит громче, чем обыкновенный паровоз. Яркий свет прожектора бежал перед ним по рельсам. Когда поезд прошел, Немат вскочил и бросился ему вдогонку. И не успел я понять, в чем дело, как в неверном свете луны увидел, что Немат прицепился к последнему вагону…»