Чтение онлайн

— Как вам известно, вы потеряли сознание в сквере, — продолжает врач, — и фельдшеры скорой помощи не смогли установить вашу личность, поэтому привезли вас в «Морнингсайд». Когда вы очнулись, у вас случился приступ паники.

— Сильный приступ, — тонким голосом произносит медсестра.

Врач кивает.

— Сильный. — Она изучает свой планшет с историей болезни. — И он повторился сегодня утром. Насколько я понимаю, вы врач?

— Да, но не терапевт, — отвечаю я.

— Какая у вас специальность?

— Психолог. Я работаю с детьми.

— У вас есть…

— Женщину пырнули ножом, — с нажимом говорю я. Медсестра отступает назад, словно я выставила кулак. — Почему никто ничего не предпринимает?

Женщина-врач бросает взгляд на Литла.

— У вас есть история ваших приступов паники? — спрашивает она меня.

И вот, пока Литл дружелюбно внимает мне из своего кресла, а медсестра дрожит, как колибри, я рассказываю врачу — рассказываю им всем — о своей агорафобии, депрессии и — да, о неврозе страха. Я рассказываю им о моих лекарствах, о десяти месяцах взаперти, о докторе Филдинге и его аверсивной терапии. На это уходит время, поскольку связки у меня по-прежнему будто обернуты ватой. Каждую минуту я делаю глоток воды, и она тонкой струйкой просачивается сквозь слова, вскипающие во мне и выплескивающиеся наружу.

Как только я заканчиваю и в изнеможении падаю на подушку, доктор заглядывает в свой планшет. Медленно кивает.

— Хорошо, — говорит она. Еще раз кивает. — Хорошо. — Поднимает глаза. — Дайте мне поговорить с детективом. Детектив, вы не могли бы… — Она указывает на дверь.

Литл поднимается, отчаянно скрипит стул. Улыбнувшись мне, детектив выходит из комнаты вслед за доктором.

Без него становится пусто. Остались только я и медсестра.

— Выпейте еще воды, — предлагает она.

Через несколько минут они возвращаются. Точно не знаю, часов здесь нет.

— Детектив предложил отвезти вас домой, — говорит доктор.

Я смотрю на Литла, в ответ он расплывается в улыбке.

— Я дам ативан, чтобы вы приняли его позже. Но мы должны быть уверены, что у вас не случится панического приступа. И самый быстрый способ сделать это…

Мне известен самый быстрый способ. Медсестра уже держит наготове шприц.

— Мы подумали, что кто-то расшалился не в меру, — объясняет детектив. — Ну, они подумали. По идее, надо говорить «мы», ведь одно дело делаем. Знаете, как команда. Работаем на общее благо. Что-то вроде того. — Он прибавляет газ. — Но меня там не было. Так что я не считал это шалостью, поскольку в тот момент был не в курсе. Вы слушаете меня?

Я не слушаю.

Мы едем по авеню в ничем не примечательном «седане» Литла. Покрытое дымкой послеполуденное солнце мерцает сквозь окна, скачет, как плоский камушек по поверхности пруда. Моя голова ударяется о стекло. Я вижу отражение своего лица, халат собрался складками на шее. Литл не умещается на своем сиденье, задевает меня локтем.

Я чувствую себя заторможенной, физически и умственно.

— Разумеется, потом фельдшеры увидели вас, скорчившуюся на траве. Так они сказали, так они это описывали. Дверь вашего дома была открыта, и они подумали, что там произошло несчастье, но, осмотрев дом, никого не нашли. Им пришлось заглянуть внутрь, понимаете. Из-за того, что они услышали по телефону.

Я киваю. Не могу в точности вспомнить то, что говорила по телефону.

— У вас есть дети? — Я снова киваю. — Сколько? — Я выставляю один палец. — Один ребенок? Ха! У меня четыре. Ну, четыре будет в январе. Четвертый заказан. — Он смеется.

Я не смеюсь. Едва могу пошевелить губами.

— Мне сорок четыре, и четвертый ребенок на подходе. Наверное, четыре — мое счастливое число.

«Раз, два, три, четыре», — повторяю я про себя. Вдох и выдох. Чувствую, как по венам растекается лоразепам.

Литл сигналит, и автомобиль перед нами ускоряет ход.

— Обеденный час пик, — говорит он.

Я поднимаю глаза к окну. Уже почти десять месяцев я не бывала на улице и не сидела в машине. Десять месяцев я видела город только из своего дома. Ощущение сверхъестественное, словно я обследую неизведанную территорию, словно попала в цивилизацию будущего. Вдали маячат невероятно высокие здания, пронзающие белесо-голубое небо. Мимо проносятся дорожные знаки, броские вывески — «СВЕЖАЯ ПИЦЦА, 99 центов!!!», «Старбакс», «Хол фудс» (когда открылся этот магазин?), — старая пожарная часть, перестроенная в кондоминиум с квартирами от 1,99 миллиона долларов. Прохладные темные переулки, ослепленные солнечным светом окна. Позади слышатся сирены, и Литл подруливает к тротуару, чтобы дать проехать «скорой».

Мы приближаемся к перекрестку, останавливаемся. Я рассматриваю светофор, сверкающий дьявольским оком, наблюдаю за потоком людей, идущих по переходу: две мамы в голубых джинсах, толкающие детские коляски; сгорбленный старик, опирающийся на трость; подростки с ядовито-розовыми рюкзаками; женщина в парандже бирюзового цвета. Зеленый воздушный шарик, оторвавшийся от киоска с брецелями, улетает в небо. Автомобильный салон наполняет уличная какофония: чей-то веселый вопль, гул транспорта, трели велосипедных звонков. Буйство красок и звуков. Я чувствую себя на коралловом рифе.

— Поехали, — бормочет Литл, и машина устремляется вперед.

Вот, значит, во что я превратилась? Женщина, которая, как рыбка гуппи, таращит глаза на обычный «обеденный час пик»? Пришелец из другого мира, с благоговением взирающий на чудо открытия нового бакалейного магазина? В недрах моего иссушенного мозга пульсирует подавленный гнев. Мои щеки начинают пылать. Вот во что я превратилась. Вот кто я такая.

Если бы не лекарства, я завизжала бы так, что лопнули бы окна.

— Ну вот, — говорит Литл, — здесь наш поворот.

Мы сворачиваем на нашу улицу. Мою улицу.

Мою улицу, которую я не видела почти год. Кофейня на углу — стоит на своем месте, и, возможно, там все так же подают крепкий горький кофе. Дом поблизости — прежнего огненно-красного цвета, в цветочных ящиках полным-полно хризантем. Антикварная лавка через дорогу — неосвещенная и мрачная, на фасаде вывеска: «СДАЕТСЯ В АРЕНДУ КОММЕРЧЕСКОЕ ПОМЕЩЕНИЕ». Давно заброшенная католическая школа Святой Димфны.

Перед нами разворачивается забытая мной панорама, мы проезжаем под сводами обнаженных ветвей, и я чувствую, как к глазам подступают слезы. Моя улица — спустя четыре времени года… «Странно», — думаю я.

— Что странно? — спрашивает Литл.

Должно быть, я сказала это вслух.

Чем ближе к концу дороги, тем труднее дышать. Вот наш дом — мой дом: черная входная дверь с цифрами 2-1-3, вычеканенными на латуни над дверным кольцом; с каждой стороны вставки из освинцованного стекла; рядом два фонаря, которые горят оранжевым светом; четыре ряда окон, уныло смотрящих вперед. Камень стен не такой блестящий, как я помню, а с потеками под окнами, словно те плачут; на крыше виден фрагмент подгнившей шпалеры. Все оконные стекла требуют мытья — даже с улицы я замечаю сажу. «Самый красивый дом в квартале», — говорил, бывало, Эд, и я соглашалась с ним.