Чтение онлайн

Я опустила глаза, уставившись на кубики льда на полу, которые уже начали подтаивать.

Ни один из нас не нарушил паузы. Ни один не пошевелился. Я не знала, что сказать.

Потом я услышала свой голос, мягкий и тихий:

— Не вини меня, если она расстроится.

Пауза. Потом прошелестел его голос:

— Все-таки я виню тебя. — Он шумно вдохнул, потом выдохнул. — Я считал тебя соседской девчонкой, — сказал он.

Я приготовилась к продолжению.

— А теперь глаза бы мои тебя не видели.

Я крепко зажмурилась, вдохнула холодный воздух, веющий ото льда. И мне вспомнился не день нашей свадьбы, не та ночь, когда родилась Оливия, а утро, когда мы собирали клюкву в Нью-Джерси: Оливия в резиновых сапожках, лоснящаяся от солнцезащитного крема, визжит и смеется; над головой высокие небеса, припекает сентябрьское солнце; вокруг обширное море красно-розовых ягод. У Эда полные пригоршни клюквы, его глаза блестят. Я сжимаю липкую ладошку нашей дочери. Помню, как мы едва не провалились в болото, сильно промочили ноги.

Я подняла взгляд, посмотрела в глаза Эда, в эти темно-карие глаза. «Совершенно обыкновенные», — уверял он меня на втором свидании, но мне они казались красивыми. И я считаю так до сих пор.

Он тоже взглянул на меня. Между нами тарахтел автомат с кубиками льда.

Потом мы пошли рассказать все Оливии.

Я выжидаю. О чем еще Лиззи захочет узнать? Сколько я смогу выдержать? Я уже чувствую, как болит сердце в груди.

Проходит минута, но ответа по-прежнему нет. Наверное, это слишком болезненно для Лиззи: я говорю о расставании с мужем, — тогда как она потеряла своего безвозвратно. Интересно…

БабуляЛиззи вышла из чата.

Я таращусь на экран.

Теперь мне придется в одиночку вспоминать окончание истории.

— Вам не тоскливо здесь в одиночестве?

Я резко просыпаюсь от этого вопроса, заданного спокойным мужским голосом. С трудом разлепляю веки.

— Наверное, я родилась одинокой.

Теперь это женский голос. Бархатное контральто.

В моей памяти мелькают светлые пятна и тени. Это «Черная полоса» — Боги [663] и Бэколл бросают друг на друга через кофейный столик томные взгляды.

«По этой причине вы посещаете судебные разбирательства убийств?»

На моем кофейном столике — остатки моего ужина: две выпитые до дна бутылки мерло и четыре баночки пилюль.

«Нет. Я пошла потому, что ваше дело напоминало дело моего отца».

Я ударяю по клавише пульта. Снова ударяю.

«Я знаю, он не убивал мою мачеху…»

Экран телевизора погружается во тьму, а вместе с ним вся гостиная.

Сколько я выпила? Точно — две бутылки. Плюс за обедом. Много вина, должна признаться.

И лекарства. Нужное ли количество я приняла утром? Те ли таблетки я взяла? Знаю, последнее время я небрежна. Неудивительно, если доктор Филдинг считает, что мне становится хуже.

— Плохо себя ведешь, — распекаю я себя.

Я заглядываю во флаконы. Один из них почти пустой, на дне притаились у стенки две белые пилюльки.

Господи, как я пьяна.

Я поднимаю глаза, смотрю в окно. Снаружи темно, глубокая ночь. Озираюсь по сторонам в поисках телефона, не могу его найти. Дедушкины часы, маячащие в углу, громко тикают, словно пытаясь привлечь мое внимание. 21:50.

— Девять пятьдесят, — произношу я вслух. Звучит неважно. Попробуем так: без десяти десять. — Без десяти десять. — Лучше. Я киваю часам. — Спасибо, — говорю я им.

Часы важно взирают на меня.

Пошатываясь, иду в кухню. «Пошатываясь» — не так ли описала мою походку Джейн Рассел в тот день, когда я вышла на улицу, чтобы прогнать маленьких паршивцев, которые швырялись яйцами? Пошатываясь… Это что-то из «Семейки Аддамс». А, неуклюжий дворецкий [664] . Оливии нравится музыкальная тема из фильма: «Щелк, щелк».

Я хватаюсь за кран, подсовываю под него голову, рывком поворачиваю рукоятку к потолку. Тугая струя белой воды. Ловлю ртом воду, глотаю.

Провожу рукой по лицу, ковыляю обратно в гостиную. Мои глаза блуждают по дому Расселов. Вижу призрачное свечение компьютера Итана, паренек склонился над столом. Кухня пуста. А вот их гостиная, веселая и яркая. И вот и Джейн, сидит в белоснежной блузке на полосатом канапе. Я машу рукой. Она меня не видит. Снова машу.

Нет, не видит.

Одна нога, потом другая, и снова первая. Потом вторая — не забудь про вторую. Я валюсь на диван, склоняю голову к плечу. Закрываю глаза.

Что случилось с Лиззи? Не сболтнула ли я что-то не то? Я невольно хмурюсь.

Передо мной простирается сверкающее на солнце марево клюквенного болота. Оливия берет меня за руку.

На пол падает ведерко со льдом.

Пожалуй, досмотрю фильм.

Я открываю глаза, выуживаю из-под себя пульт. В динамиках звучит органная музыка, и вот Бэколл играет с кем-то в прятки. «У тебя все будет хорошо, — обещает она. — Потерпи, надейся на лучшее». Сцена операции — Боги под наркозом, перед ним дьявольской каруселью кружатся призраки. «Теперь лекарство у тебя в кровотоке». Гудит орган. «Впусти меня. — Агнес Мурхед постукивает по объективу камеры. — Впусти меня». Колеблется пламя… «Огоньку?» — предлагает таксист.

Огонек. Я поворачиваю голову, смотрю на дом Расселов. Джейн по-прежнему в гостиной, встала с дивана и беззвучно кричит.

Я кручусь на вращающемся кресле. Играют струнные, пронзительно звучит орган. Мне не видно, на кого она кричит, — стена дома загораживает другую часть комнаты.

«Потерпи, надейся на лучшее».

Она действительно вопит, ее лицо стало пунцовым. Я замечаю свой «Никон» на кухонной стойке.

«Теперь лекарство у тебя в кровотоке».

Поднимаюсь с дивана, иду в кухню, сжимаю камеру в руке. Подхожу к окну.

«Впусти меня. Впусти меня. Впусти меня».

Я подношу камеру к глазам. Расплывчатое пятно. Потом в видоискателе появляется нечеткий силуэт Джейн. Поворот объектива, теперь вижу ее отчетливо, даже замечаю мерцание медальона. Глаза ее прищурены, рот широко открыт. Она тычет в воздух пальцем. «Огоньку?» Тычет снова. Выбившаяся прядь волос падает на щеку.

Не успела я дать крупный план, как Джейн метнулась в сторону и пропала из поля зрения.

«Потерпи». Я оборачиваюсь к телевизору. Снова Бэколл, едва не мурлычет.