Чтение онлайн

Машину поставили на маленькой парковке. С карниза над входной дверью, как клыки, свисали сосульки. В интерьере главенствовал сельский декор Новой Англии: сильно скошенные потолки, мебель в стиле шебби-шик, пылающие камины, без которых не обходится ни один каталог. Администратор, пухлая молодая блондинка, на бейдже которой значилось «Мэри», попросила нас заполнить гостевые карточки, и пока мы занимались этим, она обихаживала стоящие на стойке цветы. Я подумала, а не обратится ли она к нам так: «Народ…»

— Народ, на лыжах кататься приехали?

— Да, — сказала я. — В Блю-Ривер.

— Рада за вас. — Мэри широко улыбнулась Оливии. — Приближается буря.

— Норд-ост? — предположил Эд.

Она одарила его лучезарной улыбкой.

— Норд-ост чаще бывает на побережье, сэр.

Он нахмурился.

— О-о.

— Это просто буря, но сильная. Народ, не забудьте запереть на ночь окна.

Я хотела спросить, почему за неделю до Рождества не закрыты окна, но Мэри вручила мне ключ и пожелала нам приятного вечера.

Мы покатили наши чемоданы по коридору — в «благоустроенном» отеле «Фишер армз» не предполагалось услуг портье — и вошли в наш номер. По обе стороны от камина висели картины с изображением фазанов, на кроватях лежали стопки одеял. Оливия сразу отправилась в туалет, оставив дверь распахнутой, так как она боялась незнакомых ванных комнат.

— Мило, — пробормотала я.

— Лив, — позвал Эд, — как тебе ванная?

— Тут холодно.

— Какую кровать предпочитаешь? — спросил меня Эд.

Во время отпуска мы с ним всегда спали отдельно, чтобы Оливия не залезала к нам в постель и не стесняла нас. Но иногда она все же перебегала от кровати Эда к моей и обратно. Он называл ее Понг, подразумевая игру «Атари», в которой четырехбитный мяч скачет между двумя ракетками.

— Бери ту, что у окна. — Я села на край другой кровати, расстегнула молнию на своем чемодане. — Посмотри, чтобы окно было закрыто.

Эд швырнул свою сумку на матрас. Мы молча принялись распаковывать вещи. За окном в наползающих сумерках колыхалась серо-белая снежная завеса.

Минуту спустя Эд закатал рукав и почесал руку.

— Знаешь… — начал он.

Я повернулась к нему.

Послышался шум воды из туалета, и в комнату, подскакивая, ворвалась Оливия.

— Когда мы поедем на лыжах?

Мы предполагали поужинать расфасованными сэндвичами с арахисовым маслом и джемом, запивая их подходящим соком из пакетов, хотя среди свитеров у меня была припрятана бутылка белого совиньона. К этому времени он был уже комнатной температуры, а Эд любил белое вино «по-настоящему сухим и по-настоящему холодным», о чем он всегда предупреждал официантов. Я позвонила администратору и попросила льда.

— В коридоре недалеко от вашего номера есть автомат, — сказала мне Мэри. — Постарайтесь сильно толкнуть крышку.

Я достала из-под телевизора ведерко для льда, вышла в коридор и в нескольких шагах от двери увидела автомат «Лума комфорт», громко гудящий в нише.

— От тебя шум, как от реактивного снаряда, — сказала я ему.

Я изо всех сил толкнула крышку, она отъехала назад, и автомат дохнул мне в лицо ледяным холодом, как это показывают в рекламе мятной жевательной резинки.

Совка не было. Обжигаясь, я выудила кубики льда руками и побросала в ведерко. Они прилипали к коже. Так, с «Лума комфорт» покончено.

С руками, опущенными в лед, меня и нашел Эд.

Он неожиданно появился рядом и прислонился к стене. Пару минут я притворялась, что не вижу его. Уставилась в контейнер, словно его содержимое меня завораживало, продолжала вытаскивать лед, желая, чтобы Эд ушел или чтобы обнял меня.

— Интересно?

Я повернулась к нему, не пытаясь изобразить удивление.

— Послушай, — сказал он, и я мысленно закончила фразу за него. Может быть, «давай передумаем». Или даже «я погорячился».

Вместо этого Эд откашлялся — последнее время, со дня вечеринки, он боролся с простудой. Я ждала.

Потом он заговорил:

— Я так не хочу.

Я сжала в кулаке кубики льда.

— Не хочешь — как? — У меня упало сердце. — Как? — повторила я.

— Вот так, — протянул он и широко взмахнул рукой. — Каникулы счастливой семьи, а потом, на следующий день после Рождества мы…

Стало трудно дышать, горели щеки.

— Что ты хочешь сделать? Сказать ей прямо сейчас?

Он ничего не ответил.

Я убрала руку с автомата, задвинула крышку. Она застряла на полпути. Я уперла ведерко со льдом себе в бедро, потянула за крышку. Эд схватился за нее и дернул.

Ведерко выскочило, загромыхало по ковру, кубики льда рассыпались по полу.

— Черт!

— Оставь, — сказал он. — Я ничего не хочу пить.

— А я хочу.

Я опустилась на колени, чтобы сгрести кубики обратно в ведерко. Эд наблюдал за мной.

— Что ты собираешься с этим делать? — спросил он.

— Оставить, и пусть растает?

— Да.

Я поднялась и поставила ведерко на автомат.

— Ты серьезно хочешь сделать это сейчас?

Он вздохнул:

— Не понимаю, почему мы…

— Потому что мы уже здесь. Мы уже… — Я указала на дверь нашего номера.

Он кивнул:

— Я думал об этом.

— Последнее время ты много думаешь…

— Я представил, — продолжил он, — что…

Эд замолчал, и я услышала за спиной щелчок. Рядом открылась дверь. Повернув голову, я увидела идущую к нам по коридору женщину средних лет. Она робко улыбнулась, отвела взгляд и, аккуратно перешагивая через рассыпанные кубики льда, направилась в сторону вестибюля.

— Я подумал, ты сразу же захочешь начать лечение. Именно это ты обычно говорила одному из своих пациентов.

— Не надо… не говори мне, что я говорила или чего не говорила.

Он молчал.

— Я не стала бы говорить такое ребенку.

— Ты говорила это родителям.

— Не говори мне, что я говорила.

Опять молчание.

— И, насколько она знает, лечить там нечего.

Он снова вздохнул, потер пятно на ведерке.

— Дело в том, Анна, — сказал он, и в его глазах отразилась тоска, а широкие брови страдальчески сошлись на переносице, — что я не могу больше этого выносить.