Чтение онлайн

Мэри наклонилась ко мне, оставляя на столе молочные следы от намокшего в чашке рукава халата, и заговорщицки прошептала:

– Ох, Сюзанна. Ты что, не замечала? У нас с тобой вообще нет друзей. Такие уж мы люди.

Я занялась хозяйственными делами – сделала уборку на кухне, закинула белье в стиральную машинку, – а затем уговорила Мэри надеть что-нибудь более или менее подходящее для холодной погоды: зелено-фиолетовые клоунские штаны под викторианское платье с кринолином, а сверху, для тепла, темно-серый вязаный жакет, напоминающий средневековые доспехи (все – из моей коллекции сценических костюмов). Потом я усадила ее за раскраски, а фоном включила на полную громкость телевизор.

Но после часа с лишним такой вымученной активности я не устояла перед призывным пением сирен, то есть интернета. Сначала стала гуглить не про себя, а про Элли. В сети уже было выложено несколько интервью, удивительно похожих не только по содержанию, но и по тону: у интервьюеров – чуть ли не благоговейному, а у самой Элли – деловитому, самокритичному, бесстрастному, серьезному и пронзительно искреннему. В ней не было ничего от жертвы, она не проявляла ни малейшей агрессии. Ни гнева, ни возмущения. Она старалась не упоминать имен своих предполагаемых похитительниц и, несмотря на все старания журналистов, не хотела обсуждать явно прогнившую систему, из-за которой ее исчезновение осталось незамеченным. Все подробности пережитого были искусно смазаны. Элли выражала лишь глубокое облегчение по поводу удачного побега и надежду на то, что теперь сможет заняться своей жизнью. Она прекрасно вписывалась в медийный формат и была очень, очень убедительна.

Я просмотрела газетные сообщения, прокрутила все твиты с тегом #ЭллиКаннинг, послушала несколько «говорящих голов», разглагольствовавших о необычном характере этого преступления и о глубоком восхищении, которое вызывала у них Элли: ее решимость и сила духа, ее впечатляющий отказ от жалости к себе – отличный пример для всего молодого поколения. Несколько девочек-подростков поделились своим мнением об этой истории. Это были путаные рассуждения, касавшиеся не столько обстоятельств похищения Элли, сколько ее внешности и предполагаемых черт характера, а также инструкции для желающих повторить ее фирменный образ (светлая основа, тональный крем, консилер, серые тени для век, темная подводка для глаз, соляной спрей для эффекта спутанных волос) и разговоры о том, что побег Элли – «обретение силы!» – сделал ее знаковой фигурой.

Мой интернет-образ представлял собой впечатляющий контраст. Еще несколько месяцев назад поиск дал бы очень скромные результаты: предельно краткая биография на портале «Ай-эм-ди-би» [236] и несколько статей из серии «Как сложилось жизнь такой-то», подробно описывающих мой уход из актерской профессии в преподавание и материнство и иллюстрированных в основном кадрами из сериала, изредка с добавлением свадебного фото для сравнения. Было еще несколько фан-сайтов, посвященных «Пляжной жизни», но там обсуждались в основном драматические перипетии жизни персонажей, а не биографии актеров. Теперь же, за дни, прошедшие после моего ареста, количество ссылок стало расти в геометрической прогрессии. То, что дело находится пока на стадии расследования, несколько сдерживало большинство серьезных новостных агентств. Они позволяли себе упоминать только мое имя и факты: то, что я бывшая звезда мыльных опер, а ныне учительница, и что мне предъявлено обвинение. Только одна газета предприняла отважную попытку расширить рамки обсуждения: какая-то рассерженная молодая феминистка утверждала, что мое преступление – очередной пример того, как внутренняя мизогиния заставляет женщин воспроизводить патриархальные структуры власти.

Другие ресурсы были, очевидно, мало озабочены юридическими последствиями. Первая же ссылка привела меня на сайт под названием «Сто восемьдесят градусов», собравший все доступные факты и выжавший из них все, что можно. Авторам удалось исподволь внушить читателям, что я не только несостоявшаяся актриса с ничтожным дарованием, но еще и озлобленная неудачница с отвратительным характером и сомнительным прошлым. Согласно неким «неназванным источникам», я – никудышная учительница и к тому же беспринципная карьеристка – не пользовалась симпатиями горожан, а моя связь с богатым и влиятельным Чипсом Гаскойном вызывала дополнительные подозрения. На фото, приложенном к статье, тоже, должно быть, сделанном у полицейского участка сразу после ареста, вид у меня был просто отталкивающий: спина сгорбленная, волосы разлетелись вокруг лица, выражение мстительное. Как и Элли, я тоже заполучила свой собственный хештег в «Твиттере», и твиты с ним жутко было открывать. Разумеется, в большинстве тредов всплывали ссылки на статью со «Ста восьмидесяти градусов», и тон комментариев варьировался от слегка встревоженного удивления, как человеку со столь очевидным психическим расстройством доверили учить молодежь, до недоумения, как меня могли выпустить под залог. Кто-то требовал создать комиссию для проверки приемных семей и частных школ. Пугало количество призывов меня стерилизовать, засадить в тюрьму до конца жизни, а ребенка отдать на усыновление (или абортировать). Меня называли стервой, ведьмой, больной извращенкой. Обличительные речи были на удивление единодушными, звучали ото всех подряд: молодых и старых, мужчин и женщин, левых и правых. Но то, что мне удалось таким неожиданным образом сплотить общество, став мишенью для всеобщей ненависти, нисколько не утешало.

Это были только общедоступные сайты, те, которые я могла видеть, – открытые форумы, не самые популярные, а иногда откровенно сомнительные новостные ресурсы. Эта сомнительность, очевидно, никого не смущала: все, что там писали, правду или ложь, некоторые, зачастую даже многие, принимали за истину. А ведь были еще и другие сайты, которые так просто не увидишь: закрытые форумы и группы в соцсетях, чаты «Снепчат», где сплетни распространялись со скоростью лесного пожара, где их могли перепостить сотни и тысячи пользователей без всякой угрозы разоблачения или осуждения. Я уже видела, как это случалось с другими, хотя никогда не представляла себе, что сама стану жертвой этой смертельной игры в испорченный телефон. О формальном судебном процессе можно было забыть: здесь меня судили тысячи и тысячи людей, ничем не рискующих и упивающихся собственным негодованием. Помешать этому было не в моей власти.

Когда Чипс вернулся с собаками, неожиданно (во всяком случае, для меня) оказалось, что Мэри любит собак. У бабушки с дедушкой жили немецкие овчарки – домашние, балованные, – но почему-то я никогда не задумывалась о том, что пес Хьюго, уже успевший состариться к тому времени, когда я была еще совсем ребенком, был в свое время любимцем маленькой Мэри. У Чипса были две пастушьи собаки, уже почти пенсионного возраста – черно-белые бордер-колли, братья Рип и Нед, которых я видела всего несколько раз. Оба были рабски преданы Чипсу и до обидного равнодушны ко мне. А вот к Мэри – совсем другое дело.

Сначала Чипс пытался уговорить Мэри погулять с ними на заднем дворе, учил ее отдавать какие-то простые команды, но это ей быстро наскучило, как и самим собакам. Вместо этого она уселась с ними в обнимку на веранде, не обращая внимания на арктический холод и забыв о своих любимых телепрограммах. Остаток дня я просидела на солнышке, глядя, как Мэри потчует этих терпеливых слушателей рассказами о подвигах своей юности, реальных и воображаемых. Внимание собак обеспечивалось поглаживаниями и воздушными хлопьями, которыми Мэри понемножку угощала их прямо из пакета.

Я не была уверена, что собаки смогут защитить нас от осады варваров, но мой рассудок они и правда спасли, хоть и ценой дополнительных расходов на «Фрут лупс». Можете видеть в этом метафору, иронию, что угодно.

У меня оставались ученические работы, которые нужно было раздать, и еще я хотела забрать кое-что из учительской и из класса театрального мастерства, поэтому позвонила, чтобы договориться, в какое время удобнее зайти. Таня была вежлива, но холодна. Она сказала, что мне нельзя показываться на территории школы с девяти до трех. Лучше всего – часа в четыре, к этому времени большинство детей уже разойдется по домам.

Я не была наивна и не питала никаких надежд. Я довольно ясно представляла себе, что произойдет, когда я появлюсь в школе, как будут вести себя мои коллеги, – и все же мне хотелось пойти. Наверное, просто хотелось увидеть это своими глазами.

Но сначала нужно было пробиться через небольшую толпу, все еще стоявшую у подъездной дорожки. Я надела темные очки и стеганую куртку с капюшоном, который натянула как можно ниже, а нижнюю половину лица замотала шарфом, однако это все равно не могло помочь мне выдать себя за кого-то другого. Кем же мне еще быть, в конце концов? Я подъехала к воротам, остановилась, открыла их, не обращая внимания на шум, выкрики, вопросы, мигалки, скользнула обратно в машину и торопливо заперла дверцы. Глядя прямо перед собой, медленно и решительно проехала мимо толпы, а затем набрала скорость и покатила по Уош-роуд. Снова выходить, чтобы закрыть ворота, я не стала, и оглядываться тоже.