Чтение онлайн

По совету агента, высказавшегося с непривычной и грубоватой откровенностью, я решила начать обычную жизнь. Поступила в университет, где специализировалась на английском языке и театральном искусстве, получила диплом школьного преподавателя. И жизнь, как и говорил, утешая меня, агент, пошла дальше своим чередом.

В первый же год работы в школе я познакомилась со Стивеном, в следующем году вышла за него замуж, а чуть меньше чем через год появилась на свет Стелла. Я помню, как мы со Стивом смеялись над моей единственной в жизни противозаконной выходкой, и это был, кажется, последний раз, когда я упоминала о ней вслух. Да, пожалуй, и думала о ней в последний раз. С тех пор в моей жизни случалось кое-что и посерьезнее, и пострашнее.

Я не стала искать статью в интернете, пока Чипс не ушел. Он что-то буркнул на прощание, не глядя мне в глаза. Мэри сегодня была в покладистом настроении: сидела в блаженном трансе перед телевизором с утренними мультфильмами. Собаки разлеглись в полоске бледного солнечного света на веранде, наслаждаясь короткой передышкой от ласк Мэри. Я сварила себе кофе, а потом уселась за стол с ноутбуком и вбила в «Гугл» свое имя. Пришлось немного прокрутить вниз, чтобы найти ссылку на «Сто восемьдесят градусов», и это меня несколько обнадежило. Очевидно, эта история не стала вирусной. Пока.

Я пробежала статью глазами. Совсем уж возмутительных инсинуаций там было на удивление немного, зато о снятии с меня обвинений упомянуть забыли, чему как раз удивляться не приходилось. Коротко освещалась биография Эдди Леванта – связи с преступным миром, приговор в 2005 году за отмывание денег, – а дальше снова пересказывалась история моего предполагаемого участия в похищении Элли. Хотя о связи между этими событиями нигде открыто не говорилось, в этом не было необходимости. Цель была достигнута.

Статья сопровождалась фото (раньше я его никогда не видела), сделанным на вечеринке Эдварда Леванта. В то время оно не появлялось в газетах: я ведь правда была мелкой сошкой, не стоившей газетной бумаги. Я не помнила, как позировала для этого снимка, но я ведь вообще мало что помнила о той ночи. Фотография была настолько размытой, настолько не в фокусе, что, подозреваю, я и не была главной мишенью для объектива. И все же это была я, вполне узнаваемая – да, гораздо моложе и худее, но бесспорно я. Вид у меня был не столько опасный, сколько глупый. На мне было что-то похожее на костюм для БДСМ-вечеринки – кожаный ремень, блестящие наручи, в одной руке хлыст, в другой пластиковые наручники. Я была топлес – еще одна деталь, которая как-то выветрилась у меня из памяти, – и, в духе нашего странного времени, даже в этой скандальной портянке нашелся пуританин, который счел необходимым прикрыть мою дерзкую маленькую грудь черной полоской целомудрия.

На следующий день появилась новая статья. Опять на «Ста восьмидесяти градусах», и опять такого рода, что ни один респектабельный сайт не стал бы в этом мараться.

Даже через столько лет я все еще не могла разобраться, в чем была моя ошибка с Тейлор Эбботт. Не могла точно определить момент, когда переступила черту. Не могла понять, почему именно меня сделали козлом отпущения. Тейлор Эбботт пришла в Мэннинг-колледж из закрытой школы в Сиднее. Всю ее историю мне не рассказывали, но ходили слухи, что ее попросили оставить школу по одной из обычных причин: наркотики, мальчики, выпивка или все вместе.

Это правда, я старалась поощрять ее на уроках, ставила ей хорошие оценки за выступления. Она держалась хорошо, естественно. Но не получала никаких поблажек и не была учительской любимицей. Для этого она была слишком дерзкой, слишком колючей.

Новеньким старшеклассникам обычно назначали учителя-куратора на первый семестр, что предполагало еженедельные встречи, и я стала таким куратором для Тейлор. Встречи проходили в классе – в моем случае в театральном зале – в обеденное время, дверь должна была оставаться открытой, как и полагается, когда ты наедине с учеником. На этих встречах никогда не было ничего, что называется, личного. В комнату могли входить и выходить другие ученики, другие учителя, иногда толпа детей стояла за дверью, ожидая, когда помещение освободится для репетиции. Встречи всегда были короткими, всегда довольно официальными. Обязанности куратора сводились к немногочисленным формальным вопросам – в сущности, для галочки. Привыкла ли она к новой школе? Нет ли у нее трудностей с какими-то предметами? С другими учениками? С учителями? С программой? Я готова была ответить на любой вопрос Тейлор, но, насколько она давала мне понять, она и сама неплохо осваивалась.

Вне школы я встретилась с этой девушкой всего один раз, случайно, в кафе. Тейлор была там одна – по ее словам, ждала подругу, и я уже собиралась уходить, но по ее приглашению присела за столик и поболтала с ней несколько минут. Мы говорили о школе, о том, к какому сроку нужно сделать задания, о ее дневнике. Помню, я сказала что-то обнадеживающее о ее выборе отрывка для индивидуального выступления на выпускном экзамене – она решила прочитать монолог из «Медеи» в современной обработке. Возможно, это было немного смело, несколько необычно для ученических выступлений, но Тейлор вполне способна была с этим справиться.

Где-то в середине года все изменилось. Тейлор начала пропускать занятия, пару раз являлась явно с похмелья, а иногда пьяная или под кайфом. Она не сделала несколько заданий, пропустила выступление на оценку. Я пыталась с ней поговорить, но она меня отшила. Когда я наконец решила обратиться к заведующей отделением, та сказала, что Тейлор рискует завалить не только театральное искусство, но и большую часть остальных предметов. Она не выполняла важные задания, а в классе мешала другим. На уроки приходила когда вздумается. Было очевидно, что она не наберет нужных баллов для поступления в университет и, в сущности, маловероятно, что вообще получит аттестат.

Наконец ситуация достигла критической точки, и настало время ставить в известность родителей. К этому времени Тейлор не успевала уже ни по одному предмету, но в театральном искусстве, где она когда-то была, хоть и недолго, первой ученицей в классе, провал был самым впечатляющим.

Получив жалобу, ее родители совершенно неожиданно начали копать под меня. Меня обвинили в недобросовестности и, кроме того, в неподобающем поведении, в попытке инициировать неподобающие отношения, что бы это ни значило. Обвинение было смехотворным, и ни директор, ни учителя – никто из тех, кто меня знал, – в душе не принял его всерьез. Но у родителей девушки были деньги и влияние. Они заявили, что не дадут этому делу ход, если я уйду из школы. Они провели собственное расследование; они знали, кто я такая, и знали о моем прошлом. Я честно упомянула об аресте, когда подавала заявление о приеме на работу, – комиссия согласилась с тем, что это была ошибка юности, которая едва ли повторится и, уж конечно, никак не отразится на моих отношениях с учениками. Когда были выдвинуты обвинения, директор и многие учителя встали на мою защиту, однако окончательное решение было за попечительским советом. Совет же, естественно, репутация школы волновала больше, чем установление истины и чем судьба школьных работников, и меня попросили уйти. Это было не увольнение – мне ясно дали это понять. Предложили неплохие, даже, можно сказать, щедрые условия – зарплату за шесть месяцев и дополнительную пенсию по выслуге лет – при условии, что я уйду без шума. Рекомендации мне дали сказочные. Я подписала договор о неразглашении и взяла отпуск на несколько месяцев, чтобы залечить свое уязвленное самолюбие. Переехала в Сидней и довольствовалась временной работой, пока Мэри не свалилась на меня, как снег на голову, и не подвернулась вакансия в Энфилд-Уош.

Статья на «Ста восьмидесяти градусах» намекала, что девочка из колледжа Мэннинга еще легко отделалась, что я, очевидно, положила на нее глаз как на возможную суррогатную мать, что она спаслась только чудом. Я искренне любила работать с девочками-подростками, но когда я смотрела на них – на их ясные глаза, на их еще недосформировавшиеся лица, – я видела в них не потенциальных производительниц, способных осуществить мою мечту о ребенке, а самого этого ребенка, мою родную дочь – ведь она тоже была бы сейчас подростком, если бы осталась жива.