Чтение онлайн

Но не Винс. Несмотря на все перенесенные болезненные удары, он сохранил желание жить и приносить пользу людям. На каждом свидании я вдохновлялся инстинктивным стремлением Винса бороться за свою жизнь. У него бывали периоды депрессии и даже суицидальные мысли, но каждый раз он отбивался от них и обращался за помощью к администрации тюрьмы, социальному работнику или ко мне. Он говорил мне, что хочет жить и прожить достаточно долго, чтобы снова получить возможность как-то помогать людям.

Если кто-то и чувствовал беспомощность в эти месяцы, то я сам. И когда при общении в тюрьме Винс спрашивал, как у меня дела, мне казалось абсурдным рассказывать о своих проблемах. Много ли значат мои заботы по сравнению с его положением? Действительно ли ему так важны мой стресс или домашние дела?

Но Винсу так не казалось. Когда я откровенно рассказывал ему о своих проблемах, он проявлял участие. Винс велел мне как минимум час в день проводить на улице с Каем и Леей – свежий воздух и природа сближают людей. Он сказал мне, что Дейдре нуждается в поддержке и ей нужны не красивые жесты, а повседневная забота: «Сварите кофе и принесите ей».

Было несколько странно консультироваться по проблемам семейной жизни с разведенным мужчиной, отбывающим пожизненный срок. Но я с благодарностью принимал советы Винса. Это помогало мне понять, каким он был врачом – неординарным и заинтересованным помогать пациентам в любых жизненных аспектах.

Такая смена ролей была полезна нам обоим. Ненадолго Винс становился моим врачом и консультантом, а я превращался в человека, нуждающегося в помощи.

Привозить Винсу подарки мне не разрешили, но можно было посылать ему книги по почте. В том году мы отправили Винсу «Просто помиловать» Брайана Стивенсона [Бомбора, М., 2023], «Команду соперников» Дорис Кернс Гудвин и «Несломленный» Лауры Хилленбранд. Из-за резкого ухудшения мелкой моторики Винс почти не мог писать, но читал и удерживал в памяти информацию. Мои посещения стали похожи на тюремный кружок любителей чтения – каждый рассказывал о своей реакции на недавно прочитанное.

Дейдре прислала Винсу книгу о йоге. «Позы принимать я не могу, но мне понравилась вся эта… как ее?» Он замер с открытым ртом, словно силясь вытолкнуть из него нужное слово. «Вся эта философия», – закончил он фразу и попросил прислать еще что-нибудь о духовности.

Приехав домой, я отправил ему отрывки из философского трактата Альберта Швейцера «Благоговение перед жизнью» [251] , подчеркнув самые важные места. Винс прочитал его, и, когда я приехал снова, мы поговорили о том, что значат идеи Швейцера для нас, врачей.

– Это значит относиться с уважением ко всем живым существам. К животным. К больным. К таким, как я, – рассудил Винс.

– Думаю, доктор Швейцер говорит, что все мы в одинаковой мере стремимся жить, у всех есть воля к жизни, – ответил я. – Это-то и делает нас людьми: признание своей погрешимости и наличия общей для всех цели – жить.

– Вот почему я стал врачом, – заметил Винс.

– Да. Наш врачебный долг состоит в том, чтобы помогать тем, кому плохо, – согласился я.

При этих словах Винс прослезился.

– Я был так счастлив, когда мог помочь моим пациентам в Кэйн-Крик. Это было все, чего я хотел от этой жизни. Если бы я только мог заняться этим снова, делал бы это, не прося ни о чем взамен.

– Они знают это. Они точно знают, – заверил я его.

Летом 2017 года самым важным посетителем Винса была Труди – сотрудница Совета по вопросам помилования, которой было поручено обследовать его в рамках юридической экспертизы. Предыдущей осенью она уже посещала его, но теперь ситуация изменилась. Труди завершала подготовку заключения о состоянии здоровья Винса и недавно побеседовала с детективом Мартином, который продолжал утверждать, что он симулирует.

Винс подготовился к приезду Труди. Он собрался с силами, чтобы четко говорить и уверенно ходить. Надел свой парадный оранжевый комбинезон. Он понимал, что это, возможно, самая важная встреча в его жизни: Труди должна будет оценить его нынешнее состояние и ответить на главный вопрос: действительно ли он настолько болен, что заслуживает помилования?

Казалось нелепым задаваться таким вопросом в отношении человека, которому трудно ходить, говорить, глотать и думать, но, по мнению Винса, встреча прошла хорошо. К тому же Джери получила обнадеживающую обратную связь из секретариата губернатора.

– Мы уже на финишной прямой. Все уверены, что губернатор поступит правильно и вытащит вас отсюда, – рассказал я Винсу на одном из свиданий.

Винс поблагодарил меня. Но я начал замечать нечто странное. Он очень редко задавал уточняющие вопросы. Не спрашивал ни о Труди, ни о губернаторе, ни о том, как будет складываться его жизнь в Бротоне. На его месте я бы интересовался всем этим. Создавалось впечатление, что он не видит себя вне своей тюремной камеры, во внешнем мире и в будущем. Он мог жить только настоящим и всматриваться в прошлое.

Схожим образом и его письма обычно занимали не больше абзаца и касались какой-то одной незамысловатой мысли. Для меня это было признаком того, что вследствие болезни ему стало труднее мыслить сложными понятиями.

При этом Винс неизменно ценил мой энтузиазм. Иногда это был подлинный энтузиазм, а иногда я преувеличивал его, чтобы подбодрить Винса. Или надеялся на лучшее ради себя самого? Чтобы доказать, что мы трудились не впустую?

Во время наших свиданий мне постоянно казалось, что я получаю от Винса больше, чем даю ему. Наше совместное времяпрепровождение приглушало мое постоянное чувство вины за то, что я делаю для него недостаточно. Я взял на себя ответственность за вызволение его из тюрьмы и, наверное, впервые в жизни понял, что значит быть по-настоящему бессильным.

Возвращаясь со свиданий с Винсом, я иногда представлял свой мир в виде разделенного экрана. С одной стороны была моя обычная жизнь: утренние приемы пациентов в клинике, дневные занятия со студентами, вечерний футбол с Каем, сказки на ночь для Леи, отдых с Дейдре за бокалом вина на заднем крыльце дома.

На другой стороне была повседневная жизнь Винса, как он ее описывал: мигающий неоновый свет в камере в шесть утра; ковыляния в столовую на прием безвкусной пищи; многочасовое лежание на холодном бетонном полу под крики заключенных и лязг стальных дверей. И все это на фоне понимания, что с каждым днем ему становится хуже: шаги замедляются, паузы между словами удлиняются, есть и глотать становится все труднее.

У Винса было много навязчивых идей. Но я понял, что одна есть и у меня тоже: освободить его и положить конец мучениям, которые он испытывает на протяжении многих лет. Я знал, что неудача с этим лишит меня покоя до конца жизни. Этого не мог понять никто – ни Дейдре, ни мои близкие. Потерять Винса было бы еще хуже, чем потерять пациента – это означало бы потерю друга.

Думать о том, как он медленно угасает в тюрьме, было невыносимо. Мой мысленный взор не желал видеть эти бесцельные ежедневные страдания, тем более что моя жизнь по сравнению с этим была просто безмятежной.