Чтение онлайн

С мерзким скрежетом металл поддался.

Хайнлайн простер руку к ящику. Разумеется, он отдавал себе отчет, что чувство это мнимо, и все же в тот самый миг, когда холодный алюминий разогнулся, ему показалось, будто из-за изолированных дверей в затылок ему уставился пристальный взгляд – взгляд Адама Морлока.

Последующие дни принесли Хайнлайну лишь тревожную суету вместо покоя. Ночи его стали беспокойным бдением: сон ускользал в тень уличного фонаря, оставляя его наедине с собственными страхами перед грядущим, с пьяными воплями от забегаловки через дорогу, с клокочущими припадками отца, состояние которого ухудшалось с пугающей скоростью.

Паштеты его, разумеется, продолжали похваливать. Сам же Хайнлайн был весьма недоволен. Сколь бы смело он ни экспериментировал, как бы ни стремился к изяществу формы – до уровня смертельно совершенного «Подсолнуха», увы, ни одно из изделий не дотягивало. Все получалось средне-добротно, прилично, даже затейливо, но… без той самой крылатой искры.

Тем временем мать Роттмана не давала ему передышки. Без тени стеснения она вцепилась в его великодушное предложение о помощи, не ограничиваясь лишь одной пачкой сигарет. Теперь к их числу добавились замороженные пиццы, бутылки красного вина, консервированные супы – и все это Хайнлайн покорно волочил из ближайшего продуктового магазина. Благодарности он, разумеется, не дождался. Напротив: госпожа Роттман непрестанно жаловалась – то на сквозняки, то на неработающий с неделю стационарный телефон или же на мироздание в целом. О том, чтобы возместить расходы, она и не помышляла. Хайнлайн, которому претила сама мысль о денежном торге, аккуратно заносил траты в потрепанный блокнот и откладывал такового рода разговор на неопределенный срок.

Одно лишь утешало: Марвину, его молчаливому джинну, наконец удалось починить вытяжку. Умелые руки парня избавили Хайнлайна от необходимости вызывать дорогого специалиста или, хуже того, приобретать новую установку.

Ирония заключалась в том, что формально он мог бы себе это позволить. Парадокс абсурда: его счета опустели, как вымытые стаканы, но если б ему взбрело в голову все же обновить аппаратуру – ему пришлось бы не просто отремонтировать кухню, но, вероятно, снести весь дом до основания и воздвигнуть на его месте новое жилище. Однако все это оставалось в теории.

На практике же – нет. Пересчитать деньги в алюминиевом ящике оказалось делом долгим. Сумма содержимого составляла почти двести восемьдесят тысяч евро. А ведь это только одна из двух идентичных калиброванных гробниц. С высокой степенью вероятности вторая содержала ту же сумму.

Впрочем, эти пачки не имели ни чести, ни имени. Сами банкноты, измятые, грязные, испещренные следами от потных пальцев, наводили на размышления об их сомнительном происхождении – и эти размышления не сулили ничего утешительного.

С формальной точки зрения их следовало бы передать соответствующим инстанциям. Такой путь был решительно исключен. Вовсе. И потому Хайнлайн оставил их лежать там, где они находились. Нетронутыми. Десятки тысяч пристально глядели на него своими зелеными зрачками, но рука его оставалась неподвижной.

А между тем основания для иного решения, казалось, существовали. Неподвижный «Мерседес» Адама Морлока все больше покрывался пылью и свежими штрафными квитанциями, будто корабль, оставленный на причале и обрастающий водорослями. И каждый из этих штрафов Хайнлайн исправно оплачивал – наличными, в городской казне.

Но терпение улицы было не бесконечно. Машина, припаркованная прямо у его лавки, слишком уж бросалась в глаза прохожим. Каждый новый миллиметр пыли усиливал эффект неумолимого «что-то тут не так».

«Проблемы существуют, чтобы их решать», – любил повторять бывший владелец автомобиля. Но на сей раз Хайнлайн не мог позволить себе ждать. «Мерседес» не испарится, как испарился или потонул Никлас Роттман, самоликвидировавшийся со странной, почти гротескной легкостью.

Решение лежало на поверхности, словно подброшенная монета, упавшая решкой вверх: пригнать автомобиль в безликую новостройку, на какую-нибудь заброшенную парковку среди бетонных блоков. Там он растворится в безвестности, став ничем среди сотен других.

Бумаги? Возможно, они запрятаны где-то в бардачке. В крайнем случае Хайнлайн готов был – ради порядка – закрыть глаза на определенные формальности.

Легкая задача. В теории.

Вот только чтобы завести автомобиль, потребуется ключ.

А ключ, как он отлично знал, хранился в кожаной борсетке цвета выдержанного рома. Борсетке, что покоилась в том самом месте, куда Хайнлайн никогда – ни при каких обстоятельствах – не хотел ступать вновь.

Хайнлайн отодвинул засов и приоткрыл правую створку тяжелой двери. Из приоткрытой щели вырвался клубящийся поток белого пара, и, прежде чем сделать шаг внутрь, он собрался духом, стараясь мысленно очертить контуры этого ледяного склепа.

Адам Морлок лежал справа, приблизительно на полпути к дальней стене. Никлас Роттман, которого Хайнлайн позже поспешно втащил в камеру, покоился слева, скорее всего, на одном уровне. Пес и мусорный мешок занимали свое место у задней стенки.

Кожаную борсетку он бросил туда же, позаботившись меньше всего о ее судьбе. Она, должно быть, и сейчас валялась где-то рядом с этим мешком. Три, четыре шага – и дело с концом. Если повезет, удастся завершить операцию за несколько секунд, не встречаясь взглядом с мертвецами, не касаясь их оледеневших тел…

Хайнлайн включил фонарик. Набрал в грудь воздуха, распахнул створку настежь – и, не поднимая глаз, прищурившись, втянул шею в плечи и вскоре скрылся в арктическом нутре камеры.

Рыхлый иней хрустел под подошвами, словно битое стекло. Рука почти сразу нашарила искомый предмет. Хайнлайн молниеносно развернулся, вырвался обратно в коридор и жадно вдохнул теплый, как парное молоко, воздух погреба, в котором обычно даже в разгар лета веяло прохладой и влагой.

Он вздохнул от облегчения: за исключением того, что на миг в конусном луче фонаря возник носок Морлока с торчащим сквозь дыру большим пальцем, воспоминаний, достойных ночных кошмаров, не прибавилось. Вид всего этого был мерзок, но терпим.

Сумка, обросшая толстой ледяной коркой, обожгла пальцы пронизывающим холодом. Потребовалось несколько отчаянных попыток, прежде чем раскрылась застежка, – и облегчение мигом уступило место ужасу.

Внутри оказался лишь кошелек. Сорок евро мелкими купюрами. Водительское удостоверение. Удостоверение личности. Какая-то квитанция с заправки. И дюжина парковочных билетов, оплаченных перед входом в его лавку и зачем-то сохраненных. Все это выглядело как мелкая издевка судьбы.

Впервые за все это время Хайнлайн почувствовал подступающее желание сдаться, прекратить игру. Силы покидали его. Мысль о том, чтобы вновь войти в этот ледяной мавзолей, вызвала конвульсию, переросшую в сдавленный всхлип.

Еще раз он этого не вытерпит.

Один-единственный звонок в полицию – и круг ада разом замкнется. Он даже знал, кому нужно позвонить: маленькому лысоватому главному инспектору, бывшему некогда его коллегой по гастрономическому цеху, чья визитка до сих пор покоилась в блокноте под кассовым аппаратом.

Хайнлайн томился желанием излить душу этому человеку – не только знатоку тончайших вкусов, но и человеку бывалому, проницательному, чье понимание, несомненно, отличалось бы редкой чуткостью и тем редким благородством, что возникает лишь в соединении пытливости ума и благожелательности. О, не будет пощады – ее и не нужно. Сам Хайнлайн считал свою вину заслуженной, и перспектива заключения манила его не как наказание, а как блаженный отдых. Тюремная койка представлялась ему не жесткой доской, но благословенным ложем, на котором он наконец сможет уснуть. Просто уснуть…