Чтение онлайн

Являлось ли самообманом постоянно выискивать положительные стороны при всем трагизме положения? Слепота обоняния оказалась не только горем, но и благом. Он не только обрел в себе творческий дар, но получил защиту от всех неприятных воздействий извне. Прощай, запах изо рта Никласа Роттмана, отдающий кислятиной; прощай, смрад псины; прощай, зловоние разложения в холодильной камере, с которым теперь снова боролось починенное агрегатное сердце его ледяной пещеры. И даже более обыденные удары из палитры различных запахов – дешевый одеколон фрау Дальмайер, испарения прогорклого масла в уличном ларьке, запах пеленок его дряхлого отца – все это более не тревожило Норберта.

В тот самый момент, когда мать Никласа Роттмана снова вошла в его лавку, Хайнлайн вспоминал, как в течение многих лет между ними стоял стеной неистребимый табачный душок. Теперь же он наслаждался благословенной немотой сего запаха.

– Может статься, – рассуждал он вслух, – ваш сын ночует у подруги?

– У Никки нет подруги! У него есть я! – взвизгнула фрау Роттман. Ее массивная грудь вздымалась под вытертым нейлоновым фартуком цвета выцветшего неба, сквозь который четко проступал силуэт поношенного бюстгальтера. Пряди рыжевато-бурых волос стягивала дешевая желтая заколка, белесые корни требовали срочной покраски.

– Или у приятеля? – осторожно предположил Хайнлайн. – Молодежь нынче склонна к затяжным пирушкам, разве не так?

– Чушь собачья!

Щеки ее пылали от возмущения и от напряжения, вызванного, вероятно, нелегким спуском по лестнице. Хайнлайн задумчиво подсчитывал, осилит ли она обратный подъем.

– Быть может, он задержался на работе?

И тут же получил отповедь, что это «чушь собачья» и что на предприятие она звонила; сын ее не появлялся там со вчерашнего вечера.

Из кухни доносилось нервное шебуршание.

– Марвин! – окликнул Хайнлайн. – Подойди, пожалуйста.

Юноша возник за распахнувшейся дверью.

– Фрау Роттман ищет своего сына, – объяснил Хайнлайн, намеренно подобрав интонацию так, чтобы избавить парня от необходимости лгать. Ответом было сдержанное:

– Сегодня – нет.

– Этот придурок все равно ничего не замечает, – прорычала Роттман, чья лексика, по всей видимости, передалась сыну вместе с близко посаженными глазами.

– Фрау Роттман, умоляю…

– Тут что-то нечисто, – пробормотала она, окинув лавку подозрительным взглядом. – Сначала пропал Бертрам, теперь – мой Никки…

– Двенадцать, – негромко подметил Марвин.

И вновь скрылся за кухонной дверью.

Вскоре после того, как госпожа Роттман тяжелой походкой покинула лавку, дверь вновь отворилась, впустив первого за день покупателя. Молодой человек заказал минеральную воду, латте макиато и кусочек паштета, выбрал столик у окна, торопливо развернул газету, скрыв за ее шелестящим занавесом свое лицо.

Меж тем за распахнутой дверью кухни все еще слышался тот самый назойливый скребущий шорох. Хайнлайн исполнил свой долг добропорядочного хозяина – принес заказ, церемонно расставил посуду – и, поддавшись тревожному наитию, направился вглубь кухни выяснить источник этих звуков.

Лишь когда Хайнлайн сделал шаг в сторону, взгляд его упал на парня, припавшего к плиточному полу. В первый миг Норберт растерялся, не поняв происходящего. Во второй – разглядел в руке у юноши жесткую щетку, которой тот с сосредоточенным усердием натирал кафель. В третий – понял с болезненной ясностью, что именно очищал Марвин. Он наклонился и, бледнея, разглядел постепенно стиравшиеся до едва заметных полос черные следы – циркульные отпечатки подошв замшевых ботинок Адама Морлока, оставленные им здесь в предсмертных судорогах.

– Довольно, – проговорил Хайнлайн, ощущая сухость во рту. – Я сам этим займусь.

– Уже почти закончил, – запыхавшись, отозвался Марвин, не прерывая движения.

– Я сказал: оставь. Я сам.

Голова парня взметнулась, испуганный взгляд встретился с глазами хозяина. На лбу Марвина блестели капли пота. Хайнлайн бросил стремительный взгляд через кухонную дверцу в зал: клиент, коренастый человек с щетинистым подбородком и козлиной бородкой, по-прежнему сидел, погруженный в чтение, и, казалось, вовсе не услышал его резкого окрика.

Сдерживая себя, Хайнлайн выпрямился.

– Мы вот-вот закроемся, – деловито произнес он, обращаясь к Марвину. – Еще надо навести порядок в зале.

Марвин, подчинившись, поднялся, взял ведро и вылил воду в глубокую раковину. Хайнлайн, массируя переносицу большим и указательным пальцами, выдавил из себя:

– Прости. Я… слегка на взводе.

Это было правдой. Хайнлайн и впрямь был напряжен до предела. И все же так грубо наскочить на Марвина, своего молчаливого спасителя и незаменимого помощника, было непростительно. Тот ведь уберег его от смертельного удара током, оставаясь при этом неизменно преданным…

Юноша отнес ведро к стеллажу с чистящими средствами. Шкафчик его стоял распахнутым; взгляд Хайнлайна скользнул по висящим на вешалках халатам, задержался на тяжелом ящике с инструментами. Мысль, блеснувшая в сознании, подтолкнула его на идею.

– Завтра, когда будет время, глянь, пожалуйста, на вытяжку над плитой, – предложил Хайнлайн, указывая на хромированную громаду над газовыми конфорками. – Но не сейчас, – погасил он порыв рвущегося к работе юноши. – Завтра вполне сгодится.

В зале зазвенел колокольчик – последний посетитель покинул лавку. Когда Хайнлайн убирал со стола, его взгляд задержался на тарелке: паштет был съеден едва ли до половины. Разочарование было горьким, но даже этот уполовиненный кусок был предпочтительнее вовсе пустующих столиков.

– Каштан сегодня можно не поливать, – сказал он Марвину, когда они спустя некоторое время уселись на скамью перед магазином. – Похоже, дождь грядет.

Вечернее небо, затянутое густой синевой, уже собирало над зданием банка свои тучные влажные своды. Легкий ветерок, словно разрывая пленку душного воздуха, трепал зябко дрожащие зонтики у уличной закусочной.

– Ах, этот запах! – воскликнул Хайнлайн, театрально раздувая ноздри. – Ты только вслушайся: аромат влажной земли… Хотя, строго говоря, дождь сам по себе не имеет запаха. Но когда капли его попадают на высохшую почву, когда ветер вырывает из земли пряные молекулы масел и смол, тогда мы чувствуем это предвестие его дыхания, еще до того, как упадет первая капля…

Он извлек из кармана коробочку с сигарами, похлопал себя по другим карманам, безуспешно разыскивая зажигалку, и, сохраняя видимость занятости, убрал их обратно. Мизансцена была сыграна, повторять акт было бы излишним.

– Нам следует навестить госпожу Роттман, – продолжил он вполголоса, словно продолжая диалог с самим собой.

Марвин пригубил свой яблочный сок. Лучи заходящего солнца отражались в линзах его очков, вспыхивая огненными отблесками, будто сами стекла возгорелись изнутри.