Чтение онлайн

Я – доктор Бенджамин Гилмер. Хотя мы не родственники, последние тринадцать лет я живу в тени другого доктора Гилмера. Я знаю его историю лучше, чем кто-либо еще, не считая самого Винса. Она сложная, запутанная и часто пугающая. Для многих эта история не очень понятна.

Однако есть несколько фактов, с которыми согласны все – следователи, судья, присяжные и сам Винс Гилмер. 28 июня 2004 года Долтона Гилмера удавили собачьим поводком. Этот поводок был в руках его сына, Винса Гилмера. С помощью садового секатора он ампутировал все пальцы рук своего отца, оставил его тело на обочине улицы Доброй Надежды и уехал домой.

У следствия была масса вопросов, главный из которых – почему?

Почему Винс Гилмер убил своего отца?

Почему он оставил тело чуть ли не на виду, на обочине оживленной улицы, хотя в пяти минутах езды было множество укромных мест, в том числе озеро Ватауга.

Почему ему понадобилось тащить своего немощного, психически нездорового отца на вечернюю байдарочную прогулку за тридевять земель от дома престарелых, где его уже ждали?

Почему он почти два дня не подавал заявления о пропаже человека?

Почему он рассказывал всем вокруг, что отец ушел от него в неизвестном направлении, ведь это была очевидная ложь?

Почему он не попытался скрыться?

Почему он отрубил отцу пальцы и что с ними сделал?

Почему добрый доктор превратился в озверелого убийцу?

Буквально через пару недель после того, как Винс убил своего отца, мой собственный отец присутствовал на моей свадьбе в Северной Каролине, неподалеку от места убийства. Я рассчитывал начать семейную жизнь и карьеру как доктор Гилмер.

В то время я и представления не имел о существовании другого доктора Гилмера. Я не представлял, что натворил этот другой доктор Гилмер. И не имел ни малейшего понятия, что это навеки изменит и мою, и его жизнь.

В апреле 2009 года, после четырех изнурительных лет учебы на медицинском факультете, получения магистерской степени и трех лет ординатуры в медицинском центре в Эшвилле меня наконец-то пригласили на собеседование по поводу работы врачом.

Я нервничал, сидя перед целой комиссией опытных врачей и администраторов. В отличие от большинства моих коллег по ординатуре, мне было отнюдь не под тридцать, а тридцать девять. В волосах уже появилась седина. Я был женат, имел двухлетнего сына и ждал дочку. А еще у меня был ипотечный кредит сроком на тридцать лет.

Я был своего рода «поздним цветочком».

Обсуждалась работа в небольшой клинике на шесть палат, недавно открывшейся после трехлетнего перерыва в сельской глубинке Северной Каролины. Местное население исторически недополучало медицинские услуги, и клинике срочно требовался еще один врач.

Семейная медицина была моим призванием. Практика в сельской местности привлекала меня с давних пор. К тому же работа предполагала обучение студентов-медиков, и как бывший учитель старших классов я был этому только рад.

Да и вообще – работа была нужна мне позарез. Учеба на медицинском факультете обошлась недешево. Долги по кредитам только росли. Я должен был кормить семью, которой вот-вот предстояло пополнение.

Разумеется, на собеседованиях говорить о таких вещах не принято. Поэтому, когда председатель комиссии предложил мне рассказать о себе, я решил копнуть поглубже.

«С чего начать?» – сказал я собравшимся в комнате начальникам.

Следующие двадцать минут я посвятил краткому изложению истории моей жизни. Я рассказал комиссии об отце – протестантском священнике, который служил капелланом в военном госпитале, а потом стал психотерапевтом-юнгианцем. О матери – учительнице начальных классов. О мачехе – преподавательнице сестринского ухода. Об отчиме – руководителе психиатрической больницы в городке штата Теннесси, где я вырос, который в выходные превращался в странствующего пресвитерианского проповедника.

Я рассказал им о том, что желание стать врачом появилось в восемь лет, когда я увязался за отцом в госпиталь и увидел важных докторов в белых халатах.

Я описал детство в городке Мартин, штат Теннесси, – рыбалки с отчимом на прудах, игры в лесу с моим братом Нэйтом, сбор орехов для пирога.

Я поведал про свое раздвоенное детство, про то как приезжал в гости к отцу и мачехе и попадал из мира кукурузных полей, одноэтажных домов с террасами и «фордов» в мир трехэтажных коттеджей в закрытых поселках и «БМВ».

Я рассказал, что всегда чувствовал себя где-то между мирами – северным и южным, городским и сельским, изысканным и по-крестьянски простым, – как научился перемещаться между домами и что почерпнул у каждого из родителей.

У матери-учительницы я научился жадной любознательности и неослабевающей настойчивости в практических делах. Она всегда знала, чего хочет, и смело принималась за дело, не боялась передумать, если выяснялись новые подробности. Отец-капеллан научил меня нравственным основам медицины. Он верил, что исцеление есть дело не только телесное, но и духовное и что все люди обязаны помогать друг другу.

Я отметил, что учился в Дэвидсонском колледже и специализировался на нейробиологии, а также прослушал факультативные курсы по религиоведению и французскому языку. Вспомнил, как несколько лет учительствовал в Париже, готовясь поступать на медицинский факультет Сорбонны. Упомянул, что мой глубокий интерес к работе человеческого мозга увенчался магистерской степенью по нейротоксикологии.

Я рассказал комиссии, как меня дважды не приняли на медицинский факультет, каково это было – получать отказы из всех университетов штата. Однако пересдачи вступительных испытаний и переписывания эссе только укрепляли меня в решимости стать врачом. Бывают люди, воспринимающие отказ как некий знак, после которого нужно перестроиться и перенастроиться. А некоторые, вроде меня и моей мамы, услышав «нет», возвращаются снова и снова, пока им не скажут «да».

На медицинском факультете Университета Восточной Каролины я был старше всех на курсе, а учиться мне помогала та самая неослабевающая настойчивость. Иначе я вряд ли смог бы удерживать в голове многостраничные материалы вроде названий всех до единого черепных нервов или списка критериев острого панкреатита по Рэнсону.

Я получил стипендию имени Швейцера и проходил клиническую ординатуру в Габоне, где каждый комар является разносчиком малярии, а большинство детей голодают. Продержаться там мне помогал неистребимый оптимизм и вдохновляющий пример самого Альберта Швейцера. Этот врач, филантроп и теолог считал своим священным долгом лечение тысяч африканцев. Сначала он занимался этим в лачугах, а потом построил в селении Ламбарене настоящую больницу. Я вспомнил, как лечил там молодого мужчину примерно моего возраста. Он угасал на глазах от неврологического заболевания, известного как синдром Гийена-Барре. Его легкие не функционировали, было необходимо подключение к аппарату ИВЛ. Но в наличии был только мешок Амбу с маской, что означало, что кому-то придется дышать за этого мужчину. Несколько часов за него дышал я сам. По окончании смены я свалился спать на территории больницы. Когда я проснулся, мужчина уже умер. Дышать за него было некому.