Чтение онлайн

– Можно вопрос?..

– Какой? Почему я хочу его навестить? – спросила Ферн.

Она посмотрела на меня пристальным, оценивающим взглядом, потом так же пристально уставилась на гору пирожных, взяла одно и откусила огромный кусок. И заговорила с набитым ртом, невнятно выговаривая слова:

– Не потому, что хочу услышать от него извинения. Точно тебе говорю. Так считают его адвокаты. «Прости, что убил тебя»? Какой мне прок от этих слов? Желания наорать на него я не испытываю. Желания увидеть, как он плачет, – тоже. Как и спрашивать, зачем он это сделал. Думаю, он и сам не знает ответа на этот вопрос. Меня интересует кое-что другое.

Ферн воздела палец и звучно проглотила пирожное.

– Почему я? – сказала она. – В мире столько людей, столько женщин, кого угодно, кого он мог бы… Так что да, почему я? Разве это безумие – спросить о таком человека, который тебя убил?

– Не безумие.

– Но все вокруг заставляют тебя чувствовать безумной себя. Несмотря на то что поистине безумный человек – это тот, кто сидит напротив. – Ферн резко откинулась на спинку стула, и тот скрипнул. – Или не сидит, если уж на то пошло.

– Я не собиралась спрашивать, почему ты хочешь с ним встретиться, – сказала я.

– А-а, да? Тогда что ты хотела спросить?

– Хотела спросить, можно ли мне с тобой.

Что ж. Я произнесла это вслух.

Ферн вскинула брови и отправила в рот еще одно пирожное. Я подождала, пока она прожует.

– Конечно, – наконец ответила Ферн.

– Правда?

– А что? Ты надеялась, что я скажу «нет»? Я могу.

– Мне казалось, ты сначала помучаешь меня, заставишь привести аргументы и пообещать, что, если нам все-таки позволят встретиться с ним, я не выскочу оттуда с криком.

Ферн пожала плечами.

– Выскочить оттуда с криком – вполне нормальная реакция с учетом всего случившегося.

– Но я так не сделаю.

– Послушай, Лу. Вот уже несколько месяцев все подряд: родители, врачи, комиссия по репликации, Герт, эти чертовы адвокаты – все они указывают мне, что делать, а что нет. Думаешь, и я с тобой так обойдусь? Нетушки. Не дождешься. – Ферн протянула мне пирожное. – Поступай как хочешь.

– Ты не спросишь меня, почему я хочу с ним встретиться?

– Нет. – Ферн скрестила руки на груди.

Вокруг витали ароматы кондитерской – пахло корицей и дрожжевым тестом, над входной дверью позвякивал колокольчик, кто-то задорно и громко смеялся, пирожные на блюде передо мной были такими вкусными. Вот уж действительно ужасный мир.

– Мы же чуть не умерли, – сказала я.

– Чуть? – с усмешкой переспросила Ферн.

– Ты меня поняла.

– Ладно. Допустим. Но сейчас-то мы здесь.

– В том-то и дело. Я не хочу его видеть. – Я сжала руку в кулак – пальцы слиплись от глазури. – Я хочу, чтобы он увидел меня. И на сей раз я не испугаюсь.

В «Ястреба» я начала играть после рождения Новы – в те дни я жила с ощущением, что ни до чего не могу дотронуться, зато всё вокруг постоянно трогает меня. Рот Новы, руки Сайласа, простыни, одежда, воздух, послеобеденные часы – все это трогало меня, прикасалось к волоскам на руках, размывало границы, отделяющие меня от окружающего мира.

Когда Нова засыпала, я некоторое время сидела, тупо разглядывая ее. Смотрела на лавандовые сосудики, пронизывающие закрытые веки дочери. Я знала, что при виде этих тонких линий меня должно захлестывать чувствами, но прелестное личико моего ребенка, казалось, было единственным, что меня не трогало, как бы я ни старалась ощутить надлежащие эмоции. Что со мной не так? Что?

Уложив Нову, я надевала шлем, натягивала перчатки и превращалась в ястреба. Взмывала в небесную высь. Пустыня, лежавшая где-то далеко внизу, напоминала цветом высохшие кости. Заметив шевеление в песке, я с оглушительным воплем ныряла вниз. И в когтях у меня вдруг оказывался кролик. Ступнями я чувствовала биение его сердца. После этого оставалось только найти скалу, на которой можно устроиться и разорвать кролика острым клювом, погрузить лицо в его дымящиеся внутренности, выловить там полоску мяса и, оттянув ее, оторвать от кости.

Я зачищала историю экрана перед возвращением Сайласа, чтобы он не узнал, сколько времени я провожу за играми вместо забот о ребенке. Услышав, как хлопнула входная дверь, я усаживалась в кресло, накрывала грудь пеленкой, сверху клала Нову, по-прежнему чувствуя вкус застрявшего в зубах мяса.

Ферн не ошиблась, когда сказала, что мне нет смысла писать «Смиту, Пинеде и партнерам» с просьбой навестить Эдварда Ранни. Ответ пришел через неделю – идентичный тому, что прислали ей, только на мое имя. Возмутительно. Полагаю, для этих адвокатов я просто одна из «тех» женщин – жертва номер пять, а не номер два. А может, им просто нечего нам сказать.

До обскурации Эдварда Ранни оставалось два месяца. Как только его подвергнут этой процедуре, он впадет в стазис – по сути, в кому – на сорок лет тюремного заключения. Ранни будут сниться разработанные психологами сны, призванные увеличить его эмпатию; к его голове прикрепят венец из иголок, которые будут испускать разряды в бездействующие участки мозга.

Если опоздаем, мы с Ферн успеем состариться, прежде чем нам представится шанс пообщаться с Ранни. Прикол в том, что в таком случае нам все равно придется с ним побеседовать. Если мы сами на это согласимся. Встреча преступника с жертвами и родными, которые доживут до этого момента, – часть процесса реабилитации. Эдвард Ранни будет вынужден навестить нас – спустя много лет после того, как ответил нам отказом. Мне к тому времени исполнится семьдесят два. Нова будет старше, чем мы с Ферн сейчас. Невообразимо! Я тут же представила эту сцену: Эдвард Ранни у меня на пороге, я вскидываю седую голову, услышав, как он стучит в дверь.

Я не стала рассказывать Сайласу о том, что задумали мы с Ферн. Не ложь, а умалчивание правды – так это называют. Когда чего-то недоговариваешь. Но, будем честны, ситуация, когда стоит что-то сказать, но вы этого не делаете, – далеко не редкость, правда? Это случалось с вами сотни, тысячи раз, так ведь?

Когда Сайлас спрашивал, все ли у меня хорошо, я заверяла его, что да – почему-то эта разновидность лжи казалась мне наихудшей, пусть и самой незначительной по сути. Я старалась компенсировать собственную ложь, совершая мелкие добрые поступки, – класть камешки на другую чашу весов. Стучала по расщепленному ногтю, который Сайлас травмировал еще в детстве, – нервы под ним повредились, и Сайласу нравилось ощущение покалывания, когда я так делала. Разбирала носки по парам и сворачивала их в маленькие розетки, а затем раскладывала в ящике по цветам: от темно-синих и дымчато-серых к кирпично-рыжим и темно-коричневым. Брала себе худший кусок пирога – тот, у которого подсох один из срезов.

Если Сайлас замечал эти мелочи, благодарил меня за них, то они не засчитывались, и приходилось выдумывать что-то еще. К моему недовольству, Сайлас был и наблюдателен, и вежлив. Зарабатывать для себя очки без риска тут же их лишиться удавалось только по ночам, когда муж спал и я обнимала его во сне. Его грудная клетка поднималась и опадала. Я думала о том, что заключено под этими ребрами: о паутине сосудов, пористых тканях, разномастных органах. Во сне Сайлас выглядел как чудо – я имею в виду его лицо. Я узнавала в нем Нову – те черты, что она унаследовала не от меня. И безмолвно просила у Сайласа прощения.