Чтение онлайн

Стоило мне это произнести, как в голове мелькнула мысль, что кто-то может убить Нову, и я задохнулась. Даже думать об этом было сродни преступлению.

– Может, я и не мать, но у меня-то мать есть, так ведь? – Ферн искоса посмотрела на меня. – Как и у Эдварда Ранни.

Я никогда не сомневалась, что мои отцы меня любят. Да, это удача, и немалая, многие не могут сказать того же о своих родителях. Я не знала, каково это – жить без уверенности, что родители тебя любят, или, хуже того, жить с уверенностью, что не любят. Могла лишь представить эту пустоту, которая гнездится глубоко внутри и избавиться от которой невозможно; она подобна не косточке от фрукта, но маслу, что пропитало тебя, как забальзамированный труп.

У Дина все прямолинейно, все по делу. Дин – потому что, когда я была карапузом, он называл себя «еще один отец», но я могла выговорить лишь «Дин»; так он им и остался. Он работает медбратом в крупной больнице и занимает там руководящую позицию, командует младшим медперсоналом. Вероятно, из-за него я и устроилась в Приемную – если уж подводить под это решение какую-то логику.

Папуля был «решалой» в сфере бизнеса. Официально его должность называлась «консультант по продуктивности», но он всегда говорил о себе «решала». В отличие от Дина у Папули был мягкий и добродушный нрав. Думаю, мнение, что в паре один всегда мягок, а другой суров, не применимо ко всем подряд, но в случае с моими отцами дело обстояло именно так.

Дин умел заплетать косички всех возможных видов. Это рыбий хвост, говорил он. Это канат. Это корона. Я позволяла ему делать мне прически вплоть до старших классов, что в те времена вызывало у меня стыд, а сейчас – умиление. В иные дни казалось, что только косы и не дают мне развалиться, что это корзинка, которая удерживает в себе всю мою подростковую сентиментальность, грозящую в противном случае выплеснуться у меня из головы и замарать всех вокруг.

Папуля обожал тайком устраивать мне сюрпризы: приносил подарочки, сладости, устраивал прогулы. Если быть точной – Папуля притворялся, что делает все это тайком. Однажды я услышала, как он шепотом говорит Дину: «Сделай вид, что не заметил браслет, который она прячет под манжетой». Я сначала напряглась, затем почувствовала себя преданной. Папуля все рассказывал Дину? Но спустя секунду ощущение предательства испарилось – я осознала, что тоже могу играть в эту игру: Дин притворяется, будто не в курсе, что Папуля балует меня, а я притворяюсь, будто не знаю, что Дин в курсе, и причиной всему этому любовь, так ведь?

Отцы еще в детстве рассказали, что выносила меня их подруга Талия, но она мне не мать – ни в биологическом, ни в каком ином смысле. Я видела Талию всего пару раз в жизни. Она много путешествовала, чаще всего за пределами Штатов. Когда она бывала у нас проездом – именно так отцы описывали ее визиты: Талия у нас проездом, – на ней всегда было что-то пестрое, она всегда ела руками (единственным на моей памяти блюдом, для поглощения которого она воспользовалась столовым прибором, был суп) и, смеясь, хлопала себя по животу, как довольный жизнью старик. Я воспринимала Талию не столько как человека, сколько как птицу, что случайно влетела в открытое окно и теперь порхает по комнате. Она относилась ко мне с той же отстраненной благожелательностью, как и ко всем остальным, за исключением Дина, который, вне всяких сомнений, был ее любимчиком.

Как-то раз – мне тогда было не больше семи – Талия показала на меня и заявила:

– Ты! Да, ты! Это ты меня варикозом наградила!

– Простите? – ошарашенно пробормотала я, и все захохотали.

Я не чувствовала какой-либо особой связи с Талией; я не воспринимала ее как мать, но гордилась тем, что выросла внутри нее.

О своей биологической матери я тоже не думала, разве что иногда мне становилось интересно, как она выглядит, и я рассматривала женщин на улицах, пытаясь отыскать в ком-то из них собственные черты. Но я была так похожа на Папулю, что разглядывать лица незнакомок казалось бессмысленным. На протяжении нескольких месяцев после его смерти я подолгу смотрелась в зеркало, поскольку по-прежнему видела его в себе.

Но это все неважно. Важно то, что отцы любили меня родительской любовью, которой было вполне достаточно и в то же время слишком много. И я знала: они никогда меня не разлюбят. Даже после смерти Папули я жила с чувством, что его любовь приплюсовалась к любви Дина, что мы с Дином связаны ею, как нитками на пальцах в игре «колыбель для кошки».

И потому я не сомневалась, что Дин приютит меня, если возникнет такая необходимость.

Мать Эдварда Ранни звали Селия. И фамилия у нее была уже не Ранни, а Баум. Она вернула девичью фамилию после того, как ее сына арестовали и он признался в убийстве пяти женщин. Селии Баум было пятьдесят девять лет. Она работала координатором в управлении школьного округа Хаслетт. Успела дважды побывать замужем и развестись. Кроме Эдварда детей у нее не было.

Мы с Ферн без труда отыскали эту информацию в своих экранах, остановившись прямо посреди тротуара. Эта идея пришла Ферн благодаря матери Лорел, той женщине с голубыми волосами: мы обратимся к Селии Баум и попросим ее уговорить сына на встречу с нами.

– Глянь-ка сюда, – сказала Ферн и показала мне экран с включенным видео.

Поначалу я не узнала Селию Баум, которой на видео было всего четырнадцать лет, – ужасно серьезную девушку с блестящим лбом. У видео было непривычно плохое качество, как у всех записей до эпохи голограмм: плоская человеческая фигура быстро движется под стеклом. Юная Селия рассказывала о любимом сериале, финал которого ее разочаровал. Ее руки то и дело мелькали в кадре, она тараторила так, будто опасалась, что режиссер вот-вот крикнет «снято!».

Я смотрела на эту девушку и понимала, что испытываю к ней неприязнь. Я отмахнулась от этой мысли, едва та возникла у меня в голове, но факт оставался фактом. Я ненавидела ее, потому что Эдвард Ранни тоже был там – ну или частичка его в виде крошечного шарика в одном из ее яичников, а сама Селия была всего лишь девчонкой, которая даже не догадывалась, что с ней случится, и пусть ее вины в этом не было, я все равно невольно ее винила.

Винить отца Эдварда Ранни мне в голову не пришло, ведь он бросил семью, когда Эдвард был еще младенцем, просто взял и зажил своей жизнью – мужчины такое умеют и практикуют.

– Прелестно, – сказала Ферн. – Материнская любовь.

Ты с собственной матерью вообще не разговариваешь, чуть не сказала я.

– Мне пора, – сообщила я Ферн, отвернувшись от ее экрана.

– Что? Уже?

– Нужно забрать Нову. – Я зашагала в другую сторону, в груди набухала ярость.

– Это хорошая идея! – крикнула мне вслед Ферн.

– Хорошая! – оглянувшись, бросила я.

– Годный план! – гаркнула Ферн.

Я вскинула руку в знак того, что услышала ее, но оборачиваться больше не стала.

За Новой действительно нужно было заехать – тут я не солгала. Мне впервые за несколько недель предстояло показаться в яслях. Сайлас всегда отвозил и забирал Нову, потому что ясли были в квартале от его офиса. Но сегодня он написал, что на работе возникли кое-какие дела – могу ли я захватить малышку по пути домой? Я, разумеется, могла.

Здание яслей – покрытый желтой штукатуркой куб посреди облезлого газона – напоминало кусок торта на блюде. Свет внутри был приглушен, всюду на полу лежали матрасики для дневного сна. Я явилась туда посреди тихого часа. В полумраке сморщенные лица спящих детей казались старческими, чуть ли не дряхлыми. Я попыталась отыскать Нову и даже вроде бы нашла, но оказалось, что это не она, а чужой ребенок.

Ко мне, прижав палец к губам, направилась одна из нянечек. Она шагала между матрасиками, не глядя, куда ступает. Я с замиранием сердца наблюдала, как эта женщина идет по комнате, усеянной маленькими телами, но волшебным образом ее нога всегда опускалась на участки пола между подстилками. На голове у нее был седой пух, похожий на комки ворса из сушилки в прачечной. В яслях постоянно толклись студенты факультетов социальной работы и педагогики, часами отрабатывая практику под бдительным оком задерганной руководительницы, которая, как шутил Сайлас, только и делала, что строгала на кухне яблоки.