Чтение онлайн

Оттащив Гэри с тропы, Кит снял с него ботинок и, используя его как лопатку, погрузил в землю. Первый слой был влажным и тяжелым, но остальные дались легко. Кит использовал ботинок как совок, чтобы сгребать грязь в сторону. Он копал яростно, проклиная Гэри за то, что тот поставил его в такое положение. Даже рытье такой неглубокой могилы отнимало много времени, особенно когда единственной лопатой была мужская обувь. Кит также проклинал Джун – где бы ни была эта маленькая сучка. Сначала он чуть было не бросился за ней, но надеялся, что она ничего не видела, даже если и слышала выстрелы. Он решил, что сможет спрятать тело, прежде чем она обнаружит, что произошло. Кит сомневался, что кто-то поверит какой-то бездомной малолетней фанатке серийного убийцы, а не уважаемому представителю закона, но не собирался рисковать. С ней тоже придется разобраться.

Пока он копал, время, казалось, потекло иначе. То, что должно было занять минуты, казалось, заняло секунды, как будто вмешалась судьба, сверхъестественным образом позволив ему совершить невозможное. Кит пришел к убеждению, что это место хочет, чтобы он победил, что оно хочет, чтобы Гэри похоронили. Когда он наконец вырыл достаточно большую яму, то схватил Гэри за лодыжки и втащил его в могилу. Тот едва поместился в ней, но Кит не собирался больше тратить на это время. Джун могла уйти – и, что еще хуже, Кокс мог уйти. Выстрел мог насторожить убийцу и отпугнуть его. Киту нравилось представлять, что Эдмунд Кокс боится его, и он стремился воплотить это в реальность, но не хотел, чтобы противник сбежал. Ему нужно было спешить.

Кит начал забрасывать Гэри Чатмона землей, начиная с ног и продвигаясь все выше. Земля набилась в рану на груди Гэри, прежде чем полностью покрыть ее. Кит весь вспотел, но оставалось немного.

Когда первая горсть земли попала Гэри на лицо, он внезапно застонал.

Кит выпрямился, напрягая каждый мускул.

Гэри снова застонал, повернул голову и сплюнул грязь, его глаза все еще были закрыты.

«Он жив, – подумал Кит. – Но это ненадолго».

Он забросал Гэри еще землей. Мужчина сопротивлялся, но рана лишила его последних сил. Когда он хватал ртом воздух, грязь попала ему в горло. Кит продолжил швырять землю. Глаза Гэри распахнулись, наполненные ужасом и болью, – глаза испуганной маленькой девочки, уставившейся на Кита в грязной квартире. Ему захотелось вырвать эти глаза прямо из орбит. Вместо этого он снова перевернул ботинок с грязью, забрасывая землей глаза и заглушая последний крик умирающего.

Эдмунд достал из кармана ключ. Гниющая губа Шоны срослась с зубами Нико, как и сосок Дейзи с пальцем Лори, скрепленные ногтями Джессики Хонг. Омертвевшие ткани были влажными, как будто жертвы были еще свежими.

Потянувшись к замочной скважине в центре двери, Эдмунд с трепетом наблюдал, как деревянные доски пульсируют, словно наполняющиеся воздухом легкие. Из щелей сочилась черная жидкость. Он вставил ключ из плоти в ожидающее его отверстие, точно так же, как вставлял член в отверстия своих любимиц. Дверь задрожала. Из логова вырвался порыв ледяного воздуха, пахнущего морской водой и звериным логовом. Эдмунд приложил ладонь к доскам, и хижина задрожала, как будто была сделана из живых насекомых. Он толкнул дверь. Она распахнулась внутрь, скрипнув, как кладбищенские ворота, и, переступив порог, Эдмунд облизал губы, почувствовав в воздухе привкус разложения.

Внутри хижина была увешана серыми кусками мяса, которые свисали со стропил, как мокрые занавески. Жужжание слепней создавало жуткую какофонию. Единственный свет исходил от дровяной печи, освещая обтянутые сыромятной кожей стены. В углу стояло старое кресло-качалка. Хотя кресло был пусто, оно раскачивалось взад-вперед, дерево стонало, как корабль, потерявшийся в море.

Глаза Эдмунда расширились от благоговения.

Прошло столько лет, а ничего не изменилось.

Эдмунд раскинул руки, словно возносясь к небесам, и тут на него обрушились холод и тьма, пронизывающие его душу до тех пор, пока это не стало единственным, что он мог чувствовать.

Он очнулся в пруду.

Вода была теплой и пенистой, черной, как раскаленная смола. Над Эдмундом в открылась обсидиановая вселенная, бесчисленные малиновые звезды мерцали в ее просторах, как далекие сверхновые. Низкий электрический гул заставил его сердце затрепетать – звук бренчащей гитары.

Он начал подниматься, но из воды появились нежные руки, лаская окровавленными пальцами его обнаженное тело, его умершие любимые жаждали последнего объятия. Эдмунд отмахнулся от них и вынырнул из мрака, оставляя за собой пылающие следы. У него были свои желания.

– Я здесь, – сказал он в темноту.

Музыка превратилась в искаженный гул – грязный блюз затих, ритм замедлился. В тусклом красном свете распахнули пасти странные существа, их рев заглушали гитарные гаммы. Свет сменился на фиолетовый, похожий на окрашенный лунный, возвещая о появлении легенды Бийца.

Из тени проступило лицо Речника – костлявые черты, кожа угольного цвета потрескалась и приобрела пепельный оттенок. Жидкая бородка свисала на грудь, украшенная осколками костей и ползущими осами, а жесткие седые волосы торчали на голове, будто перекати-поле, кишащее червями. Из черепа выглядывали глаза, пораженные катарактой. На Речнике был все тот же изъеденный молью костюм с паутиной, прилипшей к лацканам. Через плечо у него была перекинута гитара, и он сжимал ее обеими деформированными руками – шесть пальцев на грифе, остальные шесть бренчали. Эдмунд заметил, что на тыльной стороне ладоней Речника множество ногтей – следы других смертей, жертвоприношений, совершенных во имя него. Популярность его сделок была безгранична.

Мужчина что-то напевал, и, когда пел, его голос словно потрескивал от помех. В песне не было слов, только гортанные завывания, и, пока он продолжал напевать, слюна стекала с губ и, как кислота, шипела на полу.

Музыка пронзила Эдмунда, как будто он сидел на электрическом стуле. Его конечности задрожали, а рот открылся от смеси блаженства и острой боли. Его плоть стала похожа на кожуру апельсина. То, что другие назвали бы ужасом, он научился называть домом.

Ад был раем. Смерть была рождением. Убийство было любовью.

Когда песня закончилась, отзвуки гитары еще какое-то время витали вокруг, пока не наступила полная тишина.

Эдмунд приблизился к возвышающемуся над ним человекоподобному существу. Он никогда не был уверен, кем или чем был Речник, следует ли считать его полтергейстом, дьяволом или чем-то совершенно иным, чудовищем, которому нельзя дать название или классифицировать. Он полагал, что никто не знает – возможно, даже Речник.

Эдмунд объявил о себе. Любимый сын Бийца вернулся.

Речник склонил голову набок. От его дыхания поднимались клубы красного пара, как будто его легкие были наполнены кровью.

– Давно не виделись, – сказал Эдмунд, улыбаясь в лицо злу. – Но я вернулся.

Речник оставался равнодушным. Эдмунд решительно расправил плечи. Он зашел слишком далеко и сделал слишком многое, чтобы ему отказали.

– Я пришел за тем, что заслужил, – сказал он.

Голос Речника был глубоким и скрипучим:

– И что же, по-твоему, ты заслужил, Эдмунд?

Каждый слог отдавался в грудной клетке Эдмунда. Хотя Речник говорил негромко, его голос отдавался эхом, как от взрыва бомбы. Эдмунд стряхнул с себя ощущение удара в солнечное сплетение, но не мог отделаться от слов Речника. Казалось невозможным, что он мог не знать о достижениях Эдмунда.

– Я отнял десятки жизней, – сказал Эдмунд. – И это было нелегко. Собрал много любимиц.

Речник только кивнул.

– И я отправил тебе свою лучшую девчонку, – продолжил Эдмунд. – Отправил мою Лори. Она была особенной. Она согласилась.

Речник снова кивнул, и из его горла вырвался звук, похожий на жужжание пчел.

– Ее желание исполнилось, – сказал Эдмунд. – Я сбежал из клетки, в которую меня бросили. Теперь я вернулся домой. Пришел повидаться с тобой.