Чтение онлайн

– А кому сие выгодно?
– звонко выкрикнул Корней.

Отец Илья сверкнул глазами, тихо сказал:

– Речи крестоотступника слышу, ибо нет в вере выгоды. У всех еретиков женская слабость: якоже блудница желает всякого осквернить, тако еретик с товарыщи тщится перемазать всех сквернами любодеяния своего. Негоже, свидетельствуя о Христе Исусе, господе нашем, глаголить про выгоду.

По трапезной пробежал ропот.

– Верно бает монах. Почему не кажут служебников?

– Осенью привезли после Покрова - до сих пор бог весть где хоронятся.

– А и добро, что прячут. Неча сатанинской ересью прельщаться.

– Еще неведомо, есть ли в них ересь!

Пегобородый старец привстал с места - один глаз вовсе закрылся, другой глядит поверх голов:

– Так-то вы, самовольные отметники2, бога боитесь! Зрите ли сами, что сотворяете? Всю поднебесную прелесть погибельную таковыми речами умножаете.

Справа и слева полетели негодующие вопли:

– Так, отец Герасим, истинно так!

– Нам латинских служб не надобно!

– Причащаться от них не хотим и не станем. Не емлем чину еретического!

Повскакивали с мест, гвалт поднялся - хоть святых выноси. Затрещало сукно на рясах, полетели на кирпичный пол скуфьи, мурмолки, кто-то злобно матерился во весь голос.

– Чада мои, братия!
– восклицал архимандрит, вздевая длани.

Его кое-как послушались. Один священник в фелони3 выбрался на середину, протянул руки к архимандриту:

– Владыка, и вы, братия, будем же служить по старым служебникам, по которым учились и привыкли к коим. И по старым-то книгам нам, старикам, очереди недельные держать тяжко, а уж о новых и говорить нечего. Где уж нам, чернецам неприимчивым да косным, ко грамоте ненавычным, учиться-то заново! Лучше в трудах монастырских пребывати...

– Отец Леонтий, - опять зашептал Хломыга, - его трудиться и батогом не заставишь... А это, - он незаметно кивнул в сторону смуглого с худощавым лицом чернеца, - отец Геронтий, грамотный до чего - страсть!

Чернец окинул взглядом собор:

– Ежели мы, священники, станем служить по новым служебникам, то все вы причастия от нас не принимайте, а нас бросьте псам на растерзание. А коли на отца нашего, архимандрита Илью, придет какая кручина али жестокое повеление, то нам надобно всею братией стоять заодно и ни в чем архимандрита не выдать!

В толпе одобрительно откликнулись:

– Лю-у-бо!

– Ай, добро сказал златоуст наш соловецкой!

Архимандрит кивнул пегобородому старцу. Тот вытянул из-за пазухи свиток, развернул, откашлялся:

– Слушайте, братия и миряне, приговор соборный! "Благоверному и благочестивому и в православии светлосияющему, от небесного царя помазанному в царях всей вселенной, Великому Государю нашему и Великому князю Алексею Михайловичу, всея Великия и Малыя и Белыя Руси самодержцу пишут приговор сей большого собора Соловецкого монастыря соборные старцы, протопопы и попы, и братия вся, и холопы, и сироты твои..."

Нудно читал приговор о непринятии новых богослужебных книг Герасим Фирсов. Бориска глядел на Корнея и поражался бледности его лица. Темные глаза монаха полыхали огнем и были устремлены на старца, сидевшего слева от настоятеля. Старец прикрыл глаза перстами, сидел, не шевелясь, опустив голову.

– Кто это?
– толкнул Бориска Хломыгу.

– Отец Варфоломей, соборный старец, иеромонах.

– Лицо почто прячет?

– Должно, студно ему. Слух есть, будто супротив приговора он.

– Что ж не скажет?

Хломыга ничего не ответил.

– "...а Христос Иисус наш, - бубнил Фирсов, - ныне царствует над верными и покоряющимися ему, а над инакомыслящими не царствует совершенно. Тако и мы, смиренные, вдругоряд говорим: новой веры не емлем и рады свой живот положить за предания старые отцов наших и святых чудотворцев и угодников. А в том руки свои к сему приговору приложили".

Откуда-то появились перо, чернильница, песочница.

Отец Илья устало опустился на стул, молвил:

– В соблюдение устава первыми к приговору ставят подписи священнослужители. Подходите, отцы духовные, пишитесь сами и за детей ваших духовных, кои в грамоте немощны, подписи проставляйте.

В трапезной прошелестел шепот и смолк, нависла гнетущая тишина: одно дело глотку драть, другое - подписывать челобитную самому государю.

Зашаркали подошвы по кирпичному полу: поп Геронтий в парчовой фелони, расталкивая других священников, протискивался вперед, не терпелось ему первым подписаться. Но прежде, чем он добрался до стола, иеромонах Варфоломей подтянул приговор и взялся за перо.

– Не по чину, да бог простит. Господи, помяни царя Давида и всю кротость его!

Нагнулся, старательно вывел подпись.

Бориска заметил, как исказилось лицо у Корнея, шевельнулись губы. Один за другим подходили к столу чернецы, крестились, кося взглядом на настоятеля, брали перо. Подписав приговор, отходили в сторону, глядели в землю.

Один священник с суровым лицом, прямой и сухой, твердо сказал:

– Не дело творишь, архимандрит! Вдругоряд под плети лягу, а приговора не подпишу.

– Отец Герман, опамятуйся!
– воскликнул Фирсов, подымаясь со стула.

– Стой, Герасим, - настоятель вскинул руку, сжал плечо советника, заговорил, брызгая слюной:

– Срамники! Хотите латинскую службу еретическую служить?
– вскочил с места, крикнул так, что все вздрогнули.
– Караул, запереть двери! Живых из трапезной не выпускать, покуда не подпишутся!

Бухнула входная дверь, щелкнул засов.

– Мое слово крепко, - заявил настоятель, - быть вам в посечении, смертью погибнете, коли не будет вашей подписи, противцы!

От дверей сквозь толпу, позвякивая оружием, проталкивались к священникам несколько служек.

– Ей-богу, посекут попов.
– Хломыга схватил Бориску за запястье.
– Ох, святые угодники, быть беде!..

Поп Герман точно пьяный шагнул к столу:

– Ну, архимандрит, зачтется тебе...

У отца Ильи перекосилось лицо:

– На соборе противитесь, и с нами в соединении быть не хотите, да латинские крыжи хвалите! Братия, миряне, чего достоин раб божий, хулящий святой крест?