Чтение онлайн

Герасим успел подхватить архимандрита, боком сползающего с кресла. Старик синел на глазах, царапал ногтями грудь, судорожно разевал рот.

– Меркурия сюда, старца больничного!
– закричал Фирсов.
– Да живее, олухи!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Первым словом у Степанушки было "тятя". Второй годик пошел парнишке. Отец в нем души не чаял, мастерил ему судёнышки, туесочки, корзинки, большого деревянного коня вырезал, да только был тот конь Степанушке ни к чему. Парнишка смышленым рос, но зимой стряслась с ним беда. Играл он на куче бревен, а они возьми да раскатись. Завалило Степанушку по пояс. Милка, услыхав крик, выскочила на улицу, дитя из-под бревен вызволила. Хорошо, что был тепло одет Степанушка: наставило ему синяков да шишек, могло статься и хуже. А ножку все-таки сломало. Денисиха, как всегда, ругаясь под нос, долго врачевала его, но парнишка остался хромым: кость неверно срослась. С грустью поглядывал Степанушка то на деревянного коня, то на зажатую в досочки ногу и целыми днями лежал на печи.

Вечерами Бориска сказывал ему сказки, а потому как знал их немного, то переводил говорю1 на другое: рассказывал о море, о том, как суда строят, как рыбу ловят, лес рубят...

...Денисов полдня выхаживал по берегу, что-то прикидывая в уме, вымеряя, потом взял аршинную палку и прямо на песке стал рисовать план судна. Вдоль берега воткнул два колышка, натянул бечеву и по ней отмерил, сколько нужно, длину коча. По этой бечеве отрезали матицу - киль и положили его на заранее сложенные городки. А дальше Денисов прикинул ширину, разделив длину на три части, и по одной трети вырубил шаблоны перешвов, поперечных кровельных балок - бимсов. Сказал Бориске, что будут они устанавливаться на высоте - от киля, равной половине ширины судна...

Хлопот было много, особенно с бортовыми упругами - шпангоутами: вытесывали их из особо подобранных кокор. Чтобы тес плотнее прилегал к упругам и обшивка бортов была гладкой, парили каждую доску в длинной деревянной трубе, через которую шел пар от большого котла. Тут и Милка помогала - поддерживала огонь, чтоб котел все время кипел. Все части соединяли без гвоздей - деревянными коксами, которые расклинивались на концах и закрывались плотными просмоленными пробками. Конопатили и смолили втроем, даже Степанушка помогал: стучал маленькой киянкой2 по обшивке...

И вот коч, пока еще без мачты и оснастки, покоится на городках и ждет того часа, когда примет его Двина-река. А ждать осталось недолго - ледоход на носу.

Однако ледоход запоздал. Оттепели сменялись заморозками, остервенело дули северные ветры. А когда вздувшаяся река начала наконец ломать лед, случилась беда.

Ночью завыли, заскреблись в дверь собаки. Бориска, спросонок схватив дубинку, выскочил в сени, поднял щеколду. Вмиг вырвались из рук двери, грохнули в стену. Могучим тугим кулаком ветер двинул Бориску в грудь. В седой вихрящейся тьме виднелась бурлящая река. Бесформенные льдины, громоздясь одна на другую, в мутном водовороте неудержимо надвигались на берег. Вздрогнул под их напором и медленно завалился крутоносый коч, следом - дощаник. Раздался раздирающий душу треск, вздыбились, как руки утопающих, бортовые упруги, изломанный тес обшивки - и тут же были погребены под ледяной кашей. Льдины вставали на попа, переворачивались, дробились и с потоками воды шли напролом, круша впрок заготовленные доски, кокоры, сметая навесы и костры дров.

Отпихнув собак, которые с визгом жались к его ногам, Бориска кинулся в избу. Милка в одной сорочке стояла посреди горенки, прижимая к груди плачущего Степанушку.

– Живей на угор!
– крикнул Бориска и, видя, что жена не двигается, схватил обоих в охапку и вытащил на двор. Под ногами уже шипела и пенилась мутная вода. Не успели они добраться до пригорка с одинокой сосной, как водяные валы швырнули громады льда на сруб. Под их ударами он осел и разъехался по бревнышку.

С ужасом глядел Бориска на великое разорение и дрожал от холода и горя. Он понял, что где-то внизу по течению, совсем недалеко, образовался затор и, надо же было такому случиться, что на пути разбушевавшейся стихии оказался его дом.

Сорвав с головы плат, Милка вскидывала руки к небу, истошно вопила:

– Владычица моя, пресвятая богородица! Покажи мне, за какое прегрешение наказуешь нас! Клянусь пред тобой и сыном твоим, впредь того не станем делать!..

Темные волосы ее развевались по ветру, мокрая сорочка облепила тело. У ног, закутанный в отцовский тулупчик, надрывался в плаче Степушка. Хлестал ливень. Низко над землей неслись рваные черные тучи, и слышались Бориске сквозь вой ветра слова Неронова: "Всем вам будет худо! Нет больше на земле спасения. Покайтесь, люди!.."

Под утро кое-как добрались до Африкановой избы. Дом встретил запахом запустелого жилья, пылью и мышами. Жить стали в светелке. Ежедень топили печь, дров хватало, а вот есть было нечего.

Вскоре приехал Дементий, привез харчей. В косматых волосах мастера прибавилось седины, под глазами мешки, и весь он обмяк, сник.

– Здорово живете, - проговорил глухим голосом. Не перекрестившись, опустился на лавку, сумрачно глянул на Бориску.

– По миру пустило нас водополье. Намедни был приказчик с подворья. Подавай, грит, суда либо задаток верни...
– Дементий выжидающе замолчал, нахмурил брови.

Бориска, не подымая головы, стругал топорище. Ему и без Дементьевых слов было ясно, что придется до осени жить впроголодь.

Закашлялся, заплакал Степанушка, и кашель этот болью отозвался в сердце у Бориски. Той бурной ночью застудился парнишка, лечить его надо, да кто станет лечить даром.

Прошлепали по лестнице босые ноги, и в светелку ворвалась Милка, подхватила ребенка, стала укачивать, успокаивать.

– Захворал парень-то?
– спросил Денисов и опять не дождался ответа. Ну что вы словно мертвяки! Языки поотсыхали?

– Да не ори ты, леший!
– огрызнулась Милка.
– Хворое дитё. Аль оглох? Я и то внизу у печи заслышала.

Денисов виновато шмыгнул носом, поскреб в затылке.

– Эх, жизня! За едину ночь нищими стали, тетка твоя мать. Приказчик, сука, за глотку взял, а я еще с вами не расплатился...

Бориска поднялся, отряхнул с порток стружки.

– Будет тебе прибедняться да плакаться. Хоть я и не шибко твоим слезам верю, но скажу: на нет и суда нет. Поеду на Соловки. Там братуха мой сулил помочь, ежели что... А ты, Дементий, уж не откажи, приюти женку с дитем, покуда не вернусь.

– Это можно, - облегченно вздохнул Денисов. Милка же, услыхав Борискины слова, взвилась как подстегнутая.

– Ой, лихо мне! Борюшка, что ты удумал?! Неужто покинешь нас? Ой, беда!

– Ну погоди. Ну тише, - пытался остановить ее Бориска и наконец не выдержал.
– Да замолчь! Корней, он такой, коли обещал - сполнит.

– Что ты мелешь, непутевая твоя голова! Дитя едва дышит, огнем горит, а ему хоть бы хны. На Соловки собрался. В экое время нас бросаешь!

– Полно, утихомирься. И без крику тошно, - Бориска обнял ее за плечи.
– Степанушку вылечим и поеду. Это уж верно - я упрямый.

Милка уткнулась в тряпье, которым был укутан Степанушка, заплакала горько:

– Как же мы без тебя?..

– Ништо, обыкнешь. Не на смерть еду.

– Ой, не загадывай! Тошнехонько мне, чую, не скоро свидимся.

– А ты не каркай. Другое чуять надо. Жить вон у них будете.

Дементий высморкался в угол, вытер пальцы о полу однорядки, шагнул к порогу.

– Чего там, - проговорил он, - свои люди...

2

В июне на Соловках что днем что ночью - светлынь. В ясную погоду солнце чуть пряталось за лес и спешило подняться, посвежевшее, будто умытое. Начинался день, и длился он семнадцать часов по московскому счету. А потом колокол бил отдачу дневных часов, и наступали ночные, хоть и вовсю светило солнце. С отдачей дневных часов закрывались тяжелые крепостные ворота Соловецкого кремля, и до благовеста обитель отрешалась от мира: не было для нее ни неба, ни моря, протекала за непробиваемыми стенами своя таинственная жизнь...