Чтение онлайн

– Миряне как?

– Служки да служебники - людишки презренные, сам ведаешь, за тем тянутся, кто силен, бельцы - тож. С трудниками худо: зрима среди них шаткость немалая.

– Голова всему кто?

Варфоломей усмехнулся:

– Нет у них головы, каждый по-своему гнет, однако духом едины и тебя во всем винят.

Архимандрит задумался. Затея с непринятием новых богослужебных книг оборачивалась не так, как было умыслено. Опасения стали подтверждаться на деле.

Под Варфоломеем скрипнула скамейка.

– Дозволь, владыко, слово молвить - задумка есть.

– Сказывай.

– Могу стать той головой, повести куда надо. Мне многие верят...

Настоятель впервые за долгое время улыбнулся:

– Дело. Прими на то благословение... Чую, еще что-то замыслил.

– Не по чину говорить.

– Велю!

– Недалек день, егда богомольцы начнут наезжать, а кой извет на тебя случится, то может он уйти на Москву с клириками...
– Варфоломей умолк, пряча глаза.

– Не молчи, сказывай!

– С каждого человека надобе клятву брать, что никакого письма с ним на матерую землю нету. Хоть это и хлопотно, да верно. Тебе не солгут.

Отец Илья, почувствовав озноб, повел плечами. Зоркий глаз Варфоломея уловил это движение. Проворно поднявшись, старец взял с лавки теплую шубу, набросил на плечи настоятеля. Архимандрит, недовольно подергивая уголком рта, торопливо запахнулся.

– Ты ведаешь мои думы, брат Варфоломей, но не в силах постичь главного: нет во мне страха перед патриархом.

Стоя за спиной настоятеля, иеромонах1 не скрывал злорадной усмешки.

– Смельство твое всему братству ведомо, и я, раб никудышный, пред тобой склоняюсь. Однако береженого бог бережет. Митрополит-то новгородский, Макарий, да вологодский епископ Маркел зело колеблются в принятии новопечатных книг. Вятский же епископ Александр и вовсе в сторону их отложил, служит по-старому. Это слухи, опосля водополья проверим. Коли подтвердятся, надобе принимать общий приговор... на большом черном соборе.

Архимандрит молчал, и Варфоломею не видно было его лица.

– В Ниловой пустыни монаси творили службу по-старому, тихо да мирно, продолжал он вполголоса.
– Откуда ни возьмись - "черные вороны", слуги патриаршие с батожками, с топориками. Схватились прямо в алтаре, вывалились на улицу... Монаси крепко дрались - у "черных воронов" перья повыщипали.

– Недалек день, - вздохнул отец Илья, - подымем Север - Никону конец.

– Государь поймет, чья правда. Тебе, владыко, в патриархах быти.

Архимандрит снова глубоко вздохнул и едва не закричал от резкой боли в пояснице. Закусив губу, задержал выдох, ждал, когда утихнет острая колющая боль...

– Не льсти, брат Варфоломей... Ладно. Я тебя не забуду. А сейчас уходи. Ступай... Ну что еще?

– Объявился Герасим Фирсов...
– начал было Варфоломей, но оборвал себя на полуслове, увидев исказившееся лицо архимандрита.

– Сей старец, - проговорил настоятель, едва сдерживая себя, - должен предстать перед черным собором за бессовестный обман бедного брата Меркурия.

– Однако он ждет за дверью. Видно, неспроста.

Архимандрит погладил кисти рук, костлявые, с сухой кожей - как птичьи лапы.

– Зови.

Герасим, войдя в келью, старательно отбил поклоны в ноженьки настоятелю, скромненько встал неподалеку. У Герасима не лицо - пряник медовый, до того радешенек зреть своего владыку в добром здравии.

– Явился, - произнес отец Илья сквозь зубы, - справил делишки-то?

Фирсов коротко махнул рукой:

– Мои дела - тьфу! Видимость одна.

– "Видимость", говоришь! Братия от тебя ответа требует за неслыханную татьбу.

– "Так они умствовали и ошиблись, ибо злоба их ослепила их, - вздохнул Герасим, - а души праведных в руке божьей, и мучение не коснется их". Твои же дела, владыко, пожалуй, похуже будут.

– Что?!
– хрипло выкрикнул архимандрит.

Всем нутром он почуял недоброе: "Неужто опала? Отречение?.. Нет, не похоже. Что тогда?.."

– Не молчи!
– приказал.

– Да уж чего там молчать. В Суме повстречался со старцем Нифонтом. Он нонче у патриарха в приближении, а ездил он сей год на остров Кий, что в Онежской губе...

– Сатана!..
– прохрипел настоятель, непонятно к кому обращаясь.

Будто не слыша архимандрита, Герасим бесстрастно продолжал:

– Приехавши на остров Кий, Нифонт смотрел и мерил его трехаршинной саженью не в одном месте. Вымеряв, записывал, где какое место широко и высоко на все стороны от востока и запада, от лета и севера. А потом в тетрадях записал, где голой камень, где земля, где лес и болото, и губы сколь выдалось на остров, и в которую сторону...

Кулак настоятеля опустился на подручку кресла.

– Кто позволил?
– крикнул и сразу понял: нет, не станет у него Никон позволения спрашивать.

– ...А все для того, чтобы патриарху ведомо было, где монастырю Крестному пристойно быти - на каковом месте.

"Вот чем обернулся сан архимандрита с шапкою, с палицей, и с бедренником1, и с осеняльными свечами2... Вот какой подкоп ведет патриарх под обитель соловецкую! Только подумать - дрожь пробирает: захиреет монастырь, отнимут у него угодья, отберут усолья, присвоят мельницы и промыслы... Господи, за что наказуешь!.."

А Герасим ронял слова страшные и тяжелые, словно пудовые гири:

– От того же Нифонта выведал за немалую мзду, что Никон уговорил государя отписать ему из соловецкой вотчины Кушерецкую волость да Пильское усолье.

В глазах у настоятеля потемнело. "Устами своими враг усладит тебя, но в сердце своем замышляет ввергнуть тебя в яму; глазами своими враг будет плакать, а когда найдет случай, не насытится кровью..." Правду глаголишь ты, господи! Внемлю слову твоему и не уступлю Никону... Ни куска не получишь, патриарх собачий! Моя вотчина! Моя..." Грудь перехватило железными клещами, Герасим Фирсов нелепо вильнул всем телом, закачался и поплыл наискосок в дальний угол, потолок кельи неудержимо повалился под ноги...