Чтение онлайн

Денисов кашлянул в кулак, поднялся.

– Понял я тебя, Пантюха. Поистине: кому - война, кому - мать родна. Так почем товар-то?
– он вытащил из-за пазухи длинный узкий мешочек и, помогая зубами, стал развязывать тесемку.

– Цена обычная, да плата серебром.

Денисов опустил мешочек.

– Чай, медные-то деньги тож государевы.

– Знамо дело. Только я за свой товар серебром беру.

– Побойся бога, Пантюха. Сколько лет дело имеем. Мне ведь тоже медью платят.

– Вольному воля, а мне они даром не нужны.

– Ты не очень-то... Слыхал небось: указ вышел, чтобы медь наравне с серебром брати.

– Указ указом, да мне в том корысти нет.

– Ишь ты! А коли наклепаю, что медных денег не берешь?

– Иди, иди! Куды хошь иди клепай, кому хошь изветничай, однако товару на медь не продам. Пусть его лучше ржа съест.

Денисов в сердцах так дернул тесемки, что они лопнули.

– Эх, Пантюха, высоко метишь, родные корни рубишь!

2

Мрачнее тучи возвращался Денисов домой. Тяжелые, неповоротливые думы обуревали его, и, завидев государев кабак, мастер обрадовался. Намотал вожжи на руку, круто развернул меринка в узкую улочку, огрел кнутом, гикнул:

– А ну, ну, лешай!

Меринок прыгнул зайцем и полетел меж черных заборов, испещренных мерцающими точками заиндевелых гвоздей.

– Куда это мы?
– крикнул Бориска, но Дементий, не отвечая, продолжал гнать коня.

Наконец остановились возле тына, доски в котором были местами выломаны. Дементий спрыгнул с розвальней, привязал меринка к коновязи.

– Пойдем, согреемся.

Через распахнутые ворота - калитку до половины занесло снегом - вошли на кружечный двор. Меж высоких сугробов, источенных желтыми дырками, вела к кабаку протоптанная тропинка. У самого крыльца лохматый мужик в одной рубахе и обрезанных катанцах на босу ногу, вихляясь и приплясывая, гнусавил:

Как у мене теща была

Ворожина, старая карга.

Я у тещи в работе ходил,

Я у тещи сорочку пропил.

На обледенелом загаженном крыльце сидел другой. Обхватив грязными пальцами плешивую голову, дрожа всем телом, он раскачивался взад-вперед. На нем, кроме исподнего, ничего не было. Дементий с Бориской толкнули дверь и вошли с облаком пара. В нос шибануло дымом, крепким сивушным духом и какой-то кислятиной. В колеблющемся свете лучин качались, мотались черные тени, под потолком клубился серый дым, уходя в невидимую дыру. Копоть и сажа густо лежали по углам.

За одним столом спали, ругались, размахивали кулаками питухи, за другим - скромно сидели двое посадских и поп в замаранной рясе и душегрейке. Поп приставал к посадским, тыча в лица большим деревянным распятием, скрипучим голосом говорил:

– ...Перед мором самым бысть затмение солнцу. А случилось то перед Петровым днем недели за две...

Посадский с досадой отталкивал попа.

– Осади, не слюнявь кожуха!

Дементий шагнул к стойке, бросил на изрубленный мокрый прилавок деньгу. Она зазвенела подпрыгивая. Целовальник - сплошь лысый, с оттопыренными ушами - прихлопнул монету пухлой ладонью, подал Дементию ковш водки и пирог с треской.

– Кушай, мастер лодейной. Никола зимний на носу, в праздник питья не будет - не велено.

Бориске было тошно от кабацкого смрада. Огляделся с тоской. Уронив голову на руки, поп скрипел:

– ...Солнце померче, от запада луна подтекала, и мор зело велик был...
– сжав пальцы, рванул себя за волосы.
– Никон-отступник в те поры веру и законы церковные казил!1 Николи забыть, все помним!

Целовальник, делая вид, что не слышит поповских слов, вполголоса говорил что-то Дементию. Тот молча, не торопясь, жевал пирог.

В другом углу рослый долгорукий питух в убогом вретище2 - на груди крестик поблескивает - страшно матерился, стуча в грудь ядреными кулаками.

– Эй ты, заткни пасть!
– крикнул ему целовальник.
– Тут государев кабак.

Питух повернулся на лавке, оперся спиной о грядку стола, раскинул ручищи.

– Ха! Государев... А я сам себе царь-государь!

Целовальник подмигнул стоявшему у выхода молодому парню в нагольном полушубке, и тот бочком скользнул за дверь. Посадские, с опаской поглядывая на дерзкого питуха, поднялись, заторопились к выходу.

Дементий, бросив остатки пирога облезлому коту, который терся об его сапоги, кивнул Бориске:

– Идем! Тут сейчас худо начнется.

На улице Бориска всей грудью вдохнул морозный воздух. У ворот повстречали двух стрельцов, которых вел за собой парень в нагольном полушубке.

– Отпировался детина, - сказал Денисов, когда стрельцы, топая по ступеням, взошли на крыльцо, - теперя в съезжую сволокут, а то и драка зачнется. Пойдем от греха.

Отвязав меринка, Дементий повел его в поводу. Кругом было синё. В ясном ночном небе висела метлой мутная хвостатая звезда. Дементий хмуро поглядел на нее, пробурчал что-то, плотнее натянул треух.

У Бориски замерзли руки. Он сунул их в рукава тулупа и плелся сзади, уставив взор в пустые розвальни. Съездили, называется, откупились. Ни скоб, ни гвоздей не достали, в торговый ряд не попали...

Миновали пятиглавый с отдельной колокольней Преображенский собор. К нему тащились по дороге немногие люди, все больше нищие, убогие. Юродивый Фомка Немой в рубище - сквозь бесчисленные прорехи виднелось темное, в струпьях тело - звенел веригами, подпрыгивая, воздевал тощие язвенные руки, мычал, ворочая белками. Впереди всех широко шагал, вскидывая здоровенный посох, матерый чернец. На широченные плечи накинута овчинная душегрейка, ноги в драных улядях3. Время от времени чернец тыкал перстом в небо, где висела хвостатая звезда.

– Зрите, православные! Зрите знамение гнева и ярости спасителя нашего!

– У-о-о!
– выли нищие, трясясь от холода и страха.

– Всеблагий творец наказует род христианский за многие грехи, понеже1 подались вослед врагу господа и пресвятой его матери и заступницы - волку Никону!
– гремел мощный бас монаха.

– Будь проклят, антихрист окаянный!

– Пес смрадной, ужо взыщется с тебя!

И снова трубил чернец:

– Семь лет, дети мои, голодовать будете, и станет пищей вашей мох-ягель болотный да кора березовая...

Бориска пригляделся, узнал чернеца.

– Власий! Стой-ка.

Чернец остановился, хмуро посмотрел на помора, наконец признал:

– Эва... Ишь, где оказался.

– Откуда сам-то?

Власий оглянулся на толпу.

– Подите к храму, дети мои, помяните раба божьего Стефана Вонифатьева.

– Так откель же взялся?
– тормошил Бориска чернеца.
– Ведь с Нероновым ушел.

– Не поминай сего человека. Слаб душой оказался отец Иоанн. Да и какой он к бесу отец! Инок Григорий - вот он кто нынче.