Чтение онлайн

– Какой инок?
– удивился Бориска.

– Да ты не слыхал?.. Был Иван Неронов, да весь вышел. Как на Москву заявились, он к другу своему Стефану Вонифатьеву, духовнику царскому, на двор. Сховался незнаем. Нас ежедень подсылал ко Кремлю выведать о Никоне, как да что. Видать, не верил другу-то. Мне такая жизнь надоела, плюнул я и убрел, куды глаза глядят. А под рождество покаялся Неронов перед Никоном, смирил его патриарх и постриг в чернецы... Вонифатьев же помре ноябрем.

– А Евсей где?

– Бес его знает, прости господи. Я сюды возвернулся, сошелся со старцем одним кожеозерским. Выполняя волю его, брожу по уездам и волостям, не даю нашей вере угаснуть... И то - стоит Север незыблем. Ну, спаси тя господь! Чую, свидимся еще, Бориска.

– Прощай, Власий, храни тебя бог!

– Держись веры истинной, парень. Прощай!

Яростно заскрипел под тяжелыми шагами сухой снег. Ушел Власий. Мимо, матерясь и звеня оружием, стрельцы проволокли питуха. Голова у мужика со спутанными мокрыми волосами низко висела, и на дорогу капала черная кровь...

3

Не успели захлопнуться за Денисовым двери в сенях, как Пантелей Поздняков, бурея и без того сизыми щеками, вскочил с лавки, забегал по горнице взад-вперед, бросился было следом за Дементием, но, добежав до дверей, остановился, обмяк. Уткнувшись лбом в холодный косяк, поносил себя последними словами.

"До чего ж погано все получилось. Думал окольными путями уговорить Дементия вперед других заказов построить крепкую кочмару2, да тот ни с того ни с сего принял все по-своему. И вторая промашка: не продан товар. Теперь уговору с Денисовым насчет кочмары не быть. И вроде бы верно сказывал, расписывал перед Дементием, как жить надо, а все напрасно. Ах, жалость какая! Так нужна кочмара, так нужна... Другие-то мастера есть не хуже, да важно, что с Денисовым о цене договориться можно было. Придется, видно, другим кланяться, хоть и отвык шапку ломать. Надобно судно, надобно, чтоб в богатые края сибирские выйти, а годика через три махнуть в Москву, записаться в гостиную сотню... Тьфу ты, угораздило своими руками верное дело загубить!.."

Скрипнув, тихо отворилась дверь, и на пороге предстал монах с пегой бородой, согнувшийся под тяжестью небольшого короба.

– Мир дому твоему, Пантелей Лукич, - проговорил он, щурясь одним глазом.

Поздняков отступил на шаг:

– Герасим! Когда успел? Кто тебя здесь видел?

– Дай пройти, чай, не пух гагачий в корзине-то.

Фирсов тяжело бухнул короб об пол. Звякнула на полках и в поставце посуда.

– Ну? Что молчишь?
– подступил к нему Поздняков.

– Не нукай, не запряг! О-ох, спинушка моя бедная, - чернец выгнулся в пояснице.
– О-ох! И за кого ты меня принимаешь, Пантелей Лукич. Племяш твой ворота открыл только что.

– Не слыхал.

– И хорошо. Стало быть, нешумно въехал.

Герасим врал напропалую. Сидя в подклете, он успел опрокинуть добрый ковш браги с дедом Захаркой, тестем Позднякова. Дед Захарка, обычно молчаливый, выкушав бражки, любил рассказывать всегда одну и ту же историю о том, как холмогорцы осенью тринадцатого года дали от ворот поворот разным ворам и ляхам-разбойникам. Герасим об этом тыщу раз слыхал, но пил с дедом терпеливо, потому как тот и другое сказывал - про дела поздняковские.

Пантелей Лукич, косясь на короб, скликал Егорку и велел передать кузнецам, чтоб работу кончали.

– И мне можно?
– спросил Егорка, блестя глазами.

– И тебе. Брысь!

Егорка исчез, будто его и не было.

– Садись, Герасим, - сказал Пантелей, проходя мимо короба и тщетно пытаясь сдвинуть его ногой, - садись, святой отец, да сказывай, как там у вас на Соловках, каково спасение владыки и братии, служите ли по-новому.

– Некогда лясы точить, - сердито ответил чернец,- давай дело делать. Он склонился над коробом, снял замочек и открыл крышку.

– Сколько?
– Пантелей обтер о портки разом вспотевшие ладони.

– Два пуда да четыре фунта.

– "Доска"?

– Есть и "доска", а больше кусками.

Поздняков сунулся было в поставец, где на полочке лежала ровная кучка свечей, но раздумал и, взяв с запечка огарок и засветив его, заглянул в короб. Рыжими углями вспыхнула в коробе медь.

– Считай, Поздняков, считай, - проговорил Фирсов, - можешь взвесить, обману нету.

– Знаю я тебя, Герасим, - бросил через плечо Пантелей Лукич, - ты уж, коли не обманешь, так и не проживешь.

– Нехорошо, недобро говоришь, Пантелей Лукич, - глядя в сторону, сказал чернец, - доверять должон святым отцам.

– Доверяй, да проверяй.
– Поздняков опустил крышку.
– Бери-ка медяшки, волоки в кузню. Да не охай, небось не переломишься.

В кузне медный лом и шведские талеры - "доски" - высыпали на утрамбованную выжженную землю. Поздняков плотно запер двери и встал к весам...

– Эх, и гуси вы лапчатые, святые отцы! Ровно двух фунтов не хватает, сказал Пантелей Лукич, взвесив последнюю горсть медяшек. Задрав рубаху, он вытащил кису, отсчитал серебро и протянул Фирсову: - Держи, Герасим, пять рублев. Цена государева.

У Фирсова закрылся один глаз.

– Может, оно и так, да ты не государь. Нашел дурака! Медью-то ноне торговать запрещено. Аль не слыхал?

– Слышал, потому и плачу пять рублев.

– Клади обратно или плати десять!
– взвился Герасим.

Лицо у Позднякова стало жестоким, глаза выпучились.

– Да ты рехнулся, монах!
– рявкнул он и оглянулся на дверь.
– Медь-то нонче, слава тебе господи, выше двенадцати копеек за фунт не поднималась.

– За пять рублев хочешь все четыреста получить. Ишь ты... А вот этого не видал?
– Герасим сложил кукиш и повертел им перед носом Пантелея Лукича.

– Сравнил! Те четыреста рублев - деньги медные. Я же серебром плачу.

– Да ты из этого лома и пять сотен начеканишь.

– Тише! Орешь, как на торжище.

Фирсов не унимался:

– А у нас и есть торжище. Выкладывай десятку, не то заберу товар и продам хотя бы твоему соседу. Уж он-то из когтей не выпустит.

– Погоди! Куды торопиться? Бери седмь рублев.

Фирсов махнул рукой, опустился на корточки перед коробом и стал ссыпать туда медный лом.

– Эх, Пантелей Лукич, да рази ж я не ведаю, что на денежки, кои из этой меди выкуешь, собираешься ты в Сибири мех да рыбий зуб1 куплять. В купцы собираешься, а за три рубли удавиться готов.

Поздняков затряс ладонями:

– Тихо, тихо!.. Головы-то, чай, у нас с тобой одни. Опять, видно, тестюшка язык распустил. Поил его?

– Жалко старичка.

Поздняков дробно рассмеялся.

– Вот и связал нас черт веревочкой.

– Гнилая та веревочка. Возьму да дерну - и конец.

В руке у Позднякова оказались клещи:

– Ты на что намекаешь, святая образина?

Герасим проворно вскочил, сунул руку за пазуху.

– Но-но-но... Фирсов еще никого не продавал. А медь эту продам, да не тебе.