Чтение онлайн

– Ты в себя пришла, бедная, – сказала молочница. – Эй! Куда ты пошел?

– Get thee away from me, thou twit, – сказала Певунья. – We shall go on to the end, we shall fight in France, we shall fight on the seas and oceans, we shall fight with growing confidence and growing strength in the air, we shall defend our Island, whatever the cost may be, we shall fight on the beaches, we shall fight on the landing grounds, we shall fight in the fields and in the streets, we shall fight in the hills; we shall never surrender, and if, which I do not for a moment believe, this Island or a large part of it were subjugated and starving, then our Empire beyond the seas, armed and guarded by the British Fleet, would carry on the struggle, until, in God’s good time, the New World, with all its power and might, steps forth to the rescue and the liberation of the old.

– Ужас какой, – сказала молочница.

Проснулся Житник на рассвете. Потянув носом свежий утренний воздух, входящий мягкими порывами в помещение через распахнутые ставни, он открыл глаза и отцепил от себя заютившееся существо женского пола, имени которого он не знал. Существо заворчало, задвигало вздернутым носом, пробормотало детским голосом чудовищное ругательство, и, закутавшись в покрывало, свернулось в клубок. Теперь, в утреннем свете, видно было, что существу вовсе не тринадцать и даже не пятнадцать лет. Как минимум восемнадцать. Возможно уличная девка утрировала остаточные детские черты, притворялась нескладным ребенком, в коммерческих целях. На свете гораздо больше людей с склонностью к извращению, чем принято думать, а люди с такой склонностью часто располагают неплохими средствами. У Житника никаких извращенных склонностей не было. Давеча он велел Горясеру привести ему деваху помоложе, вот Горясер и привел ему эту. Житник сперва возмутился было, но почти сразу понял, сколько девахе на самом деле лет.

В соседнем помещении Житника ждала бочка с холодной водой. В воде плавали гнилые листья и какая-то еще разная дрянь. Житник поморщился, отодвинул дрянь ладонью, ополоснул лицо, протер тело в тех местах, где оно этого требовало, и облачился в чистую рубаху. Водосборники в детинце не чистили со времен отъезда Ярослава – с прошлого лета. Странно – вроде бы Ярослав никому никогда не приказывал их чистить, а вот поди ж ты, при нем чистые были. Дело было, наверное, в том, что к потомку легендарного Рюрика, который, Рюрик, существовал ли, нет ли – неизвестно – холопы испытывали почти религиозные чувства. А Житник, будь он хоть тыщу раз посадник Константин, по общепринятому мнению – сын Добрыни, который, тоже по общепринятому мнению, происходил из этих самых холопьев, а со своими чего ж церемониться, к чему своим-то угождать.

Надо бы, подумал Житник, какого-нибудь холопа закопать живым в землю прилюдно. Да и вообще пора нагнать страху на всю эту новгородскую шушеру.

Он ведь так и сделал прошедшей зимой. Шесть недель ратники его хватали шумящих недовольных, изменников всамделишных и не очень, спьенов окрестных боляр. Некоторых судили, иных казнили без суда, иногда при народе. Но в какой-то момент Житник почувствовал, что перегнул палку, что дальше нельзя, да и поздно спохватился. Страх начал сменяться отчаянием, а отчаяние возмущением. Еще три-четыре дня, и дрожащие мелкой дрожью и бледнеющие от малейшего шума новгородцы сообразили бы, что терять больше нечего, и сожгли бы детинец вместе со всеми, кто там находился и отдавал приказы. Прибытие Ярослава с наемниками очень тогда помогло – внимание народное переключилось на новый источник бедствий. Теперь, спустя всего несколько месяцев, о зимних кровавых делах уже никто не вспоминал, кроме родственников погибших – все были заняты ненавистью к варангам. А водосборники тем временем засорялись. Единственными людьми, извлекающими из этого положения выгоду, были водовозы.

Житник выбрал средних размеров сверд и некоторое время провел в упражнениях, перекидывая оружие из руки в руку, делая повороты и выпады.

Все-таки есть в цивилизации что-то порочное, подумал он. Лет двести назад люди бы только смеялись, скажи им, что можно продавать воду. Вон сколько воды – полный Волхов. Но выросли потребности, частично потеряно понимание природы, люди стали селиться дальше от Волхова, а за водой к реке таскаться стало лень, и появились сперва колодцы. Стали потреблять больше воды – чаще мыться, чаще стирать, а к Волхову идти опять же лень, искали выход, и вдруг посадник Владимир, большой эстет, нашел, что нет ничего чище и слаще воды дождевой, и придумал эти самые водосборники. То есть, придумали за него, он только выразил пожелание. Какие-то италийцы придумали, вроде бы (в бытие свое посадником Владимир своим не доверял, считая их тупыми, да и вообще недолюбливал Новгородский Славланд, и считал только Русь равной Константинополю и Риму, а остальные славянские земли – землями второго сорта). Ненавижу ковшей, подумал Житник. Придумали, стало быть, водосборники, и с тех пор каждый зажиточный новгородец считает долгом своим святым пристроить водосборник к своему дому. И настолько все пристрастились, что, к примеру, в засушливое лето водовозам платят большие суммы, и мотаются они к Волхову и обратно, приставляют специальные полозья к водосборнику, заталкивают бочку наверх, опорожняют, спускаются, закатывают следующую бочку, и так далее. При этом сами водосборники нуждаются в постоянном уходе. Десятки плотников, смолильщиков, столяров занимаются обслуживанием водосборников в зажиточных домах, а те новгородцы, что победнее, жалуются на недостаток средств и невозможность содержать достойный водосборник – содержат кустарные. Зимой, в морозы, домовладельцы следят, чтобы в водосборниках не собирался снег, перекрывают их холстиной, поскольку лед, образующийся от легкой оттепели и последующего мороза, приводит водосборник в полную негодность. Некоторые водосборники выстилают жестью, которую нужно все время менять, чтобы вода не отдавала ржавчиной. В соседнем Пскове обходятся без всяких водосборников – и ничего, живут себе, хотя у псковитян есть свои причуды, свои цивилизованные порочные привычки.

К примеру, до Крещения еще, псковским церковникам перепало от Константинополя много денег – какая-то бюрократическая ошибка, кто-то не то в десять, не то в сто раз увеличил субсидию. Некоторое время дьяки жили во Пскове очень привольно, сорили золотом, но вдруг случилось им выбрать себе главу с аскетическим складом ума. Обуздав братию, выгнав особо распоясавшихся в глухие поселения, в Чернигов, суровый прелат, используя ошибочно полученные громадные средства, объявил бесплатное обучение грамоте для всех желающих. Сперва к предложению отнеслись с недоверием, но неожиданно им, предложением, соблазнились жены богатых купцов и ремесленников – и повалили в церковные пристройки, которые тут же разрослись и достроились – учиться искусству чтения и письма. С тех пор неграмотных женщин во Пскове нет, и все женское население, пухлыми локтями в некрашеные столы упираясь, пишет. Письма друг дружке, в основном, и доносы. Псковские тиуны не знают, куда от этих доносов деться. В округе берез почти не осталось – все извели на переписку. И все бы ничего – но появились новые ремесла – письмоносцы, производители каких-то особых псковских чернил, выделыватели особой, взгляду приятной и к конструктивному письмописанию располагающей, бересты. Кто-то усовершенствовал стило – и буквы стали ровнее, тоньше, и мельче. Казалось бы, меньше должно тратиться бересты и чернил. Но нет. Усовершенствованным стилом стали в десять раз больше писать. Косвенным результатом этой неистовой эпистолярности стал упадок псковских бань. Ничто так не горит, как береза. В бане береза незаменима. А березы все идут в переписку. Стали топить дубом и осиной – горит не очень складно, пар не тот. Стали меньше париться и меньше мыться. Намного. И теперь не приведи Даждь-бог зайти в дом псковитянина зимой, когда во Пскове не моются вообще.

Пристроив сверд в углу, Житник несколько раз присел, сделал семь глубоких вздохов, семь раз подпрыгнул, а затем, схватив за ножки увесистый ховлебенк, поднял его на вытянутых руках до уровня груди и некоторое время держал в горизонтальном положении. Сунув в рот смолу, яростно жуя, расчесал он светлые свои кудри забавным германской выделки гребнем. Среди прямоволосых детей Рагнхильд Житник был единственным исключением. Кудри достались ему от того самого «безродного вятича».

А что же – именно так и должно быть, размышлял Житник, жуя смолу. Отпрыски династий ни на что не способны. Великие всегда приходят со стороны.

И, приходя со стороны, великие не машут почем зря свердами, не напяливают на себя лавровые венки триумфаторов, не посвящают себя целиком дрязгам с женами, любовницами и детьми, не дарят земли родственникам и друзьям, но без лишнего шума и помпы – возделывают, улучшают, строят. У Ярослава по этому поводу правильные мысли, мы с ним много часов посвятили обсуждению предстоящего строительства. Но династический отпрыск не подходит на роль великого диктатора.

Да, нужно будет много построить. Чтобы каждый кирпич, каждый слой извести, каждая башня и каждый мощеный хувудваг (на местном наречии – дорога) напоминали всем о властителе Константине. Кто бы сегодня помнил об Александре, кто называл бы его Великим, если бы не Александрия и Александрова Тропа в Сирии? Великие строители Рима – Август и Адриан – кто помнит, кому они наследовали, кому предшествовали? Помнят только их самих. А Шарлемань, завоевавший полмира – что оставил после себя? Междоусобные драки, запустение. И никто, кроме летописцев, не помянет его добрым словом – династического выродка! А Хайнрих – этот знает, что делает. Подчинив себе Рим, прозорливый германец раздает земли во владение только церковникам, с условием, что официально они будут соблюдать целибат и, следовательно, не смогут иметь официальных наследников. И по их кончине земли возвратятся в Империю! Запретить, что ли, волхвам спать с бабами? Или войти в союз с Хайнрихом и Римом? Посмотрим, посмотрим.

Отказав мне, Любава оказала мне неоценимую услугу. Где она прячется, вот бы узнать. И кто ее прячет.

А также необходимо узнать, кто именно посмел увести Ингегерд у Свистуна из под носа. Два дня уже прошло, а Ярослав все еще ничего не предпринял. Не дал мне шанса выразить недоумение и возмущение – как, твою супругу похитили? А потом освободили? Странно, я ничего об этом не слышал … Как-то неудобно и боязно – молчит, медлит Ярослав. Впрочем, ничего страшного. Он остался один. Вся округа – моя. Близлежащие города – мои. Неустрашимые – мои, или будут мои, поможет Рагнхильд – Неустрашимые сентиментальны и уважают старость. Марьюшка – даже Марьюшка и все ее связи теперь мои. Новгород – мой. Осталось сделать последний шаг, лишить Ярослава шведской поддержки. Идея с Ингегерд, так вовремя предложенная Свистуном, провалилась. Ничего, наверстаем.

А с кем у меня нет союза? С Римом. Но это дело наживное. С Хайнрихом – это деликатный вопрос. С Базилем … э … договорюсь как-нибудь. С Киевом – это, пожалуй, самое интересное.

В Киеве Болеслав и поляки, помогают Святополку удерживать власть. Это, пожалуй, похуже, чем у нас варанги. Варангам с новгородцами делить особенно нечего, а вот Полония и Русь издревле друг друга ненавидят. И, наверное, правы поляки – противный народ эти ковши! И все же. Болеслав – враг Хайнриха. Что если поссорить Болеслава и Святополка? И заключить со Святополком союз? Именно со Святополком? Как говорил один известный римский свердомахатель – разделяй и властвуй.

Союз со Святополком был бы сейчас очень кстати. Сделал бы такой союз ненужными все эти сложные политические ходы, суды, варангов, и все прочее. Святополк – всеми признанный правитель Киева. Войско киевлян, пришедшее в Новгород поддержать меня, посадника Константина, как бы ни было мало – делает моим союзником Базиля. Что с того, что мне больше нравится Рим? Различия между Римом и Константинополем – никакие, похожи на незначительную банальную ссору мужа и жены. Они, Рим и Константинополь, ни разу друг с другом не воевали и воевать не будут. Они преследуют каждый свои интересы, но стоит Неустрашимым действительно заикнуться о перуново-одиновой империи Севера, как Базиль и Хайнрих тут же объединяться, под их знамена встанут и Гнезно и Киев, и в считанные месяцы от северной империи останется лишь зола, тут и там отмеченная редким ковылем. Так что надо обязательно договориться со Святополком. Он боится Ярослава – по глупости, конечно, но это хорошо. Надо это использовать. Он тщеславен – это тоже надо использовать. Он не сын Владимира – во всяком случае, так говорят – и это тоже надо использовать. После меня Святополк – любимый сын Рагнхильд. Это сложно использовать, но надо постараться. Он любил покойную жену и думает, что ее убили Неустрашимые – нужно сказать ему, что убили ее с ведома и благословения Ярослава.