Чтение онлайн

При обсуждении первых двух вопросов Троцкий подверг критике поведение советских служащих КВЖД. «Совершенно несомненно, — указывал он, — что в действиях представителей разных ведомств в отношении Китая были недопустимые великодержавные замашки, компрометирующие советскую власть и вызывавшие представление о её империализме». Но так как решение ПБ полностью вобрало замечания Троцкого [181] , можно смело утверждать: не это имел в виду Ем. Ярославский.

Скорее всего, секретарь партколлегии ЦКК подразумевал то письмо, в котором Троцкий протестовал против нарушения решения XIV партсъезда, потребовавшего прекратить продолжение дискуссии. Между тем Московская парторганизация с явного одобрения Угланова допускала доклады членов ЦК о результатах прошедшего съезда, концентрировавших всё внимание именно на выявившихся разногласиях большинства с Каменевым, Зиновьевым, Троцким. Но опять же: защиту выполнения решения съезда ну никак нельзя было ставить кому-либо в вину.

Наконец, последний пункт обвинения. Ем. Ярославский понимал, несомненно, диаметральное расхождение двух точек зрения на то, какой экономический курс необходим стране. И снова приходится констатировать, что дискуссия всегда являлась формой проведения пленумов, стремившихся к поиску не просто общего мнения, а единственно возможного и в то же время правильного решения. Потому-то обвинять кого-либо в том, что они так и не согласились отказаться от своей позиции лишь потому, что их оппоненты не сумели их убедить в своей правоте, было недопустимо.

Но всё это Ем. Ярославского не смущало. Он назвал будущих участников «оппозиции». Предъявил им первые обвинения. Первые, но не последние. Дело оставалось лишь за началом публичного осуждения еретиков. Однако, пока те ещё не проявили себя сами, приходилось наносить удары не по всем сразу.

Начали с политической дискредитации Зиновьева и Каменева, и весьма своеобразной: использовали инициированную большинством весьма странную просьбу участников пленума срочно познакомить их с письмом Ленина, датированным… 19 октября 1917 года.

15 апреля ПБ приняло решение, имевшее чисто исторический характер: «Удовлетворить просьбу членов ЦК, переданную пленумом на рассмотрение ПБ, о рассылке письма тов. Ленина с 1917 года о его разногласиях с тт. Зиновьевым и Каменевым, членам ЦК ВКП(б). Обязать членов ЦК документ по прочтении вернуть в Секретариат ЦК, не снимая с него копий. Принять предложение т. Каменева о размножении документа в Институте Ленина (хранящем все рукописи Владимира Ильича, руководимым Каменевым. — Ю.Ж.) путём снятия фотографических копий в соответствующем количестве» [182] .

Принимая это решение, ПБ имело в виду письмо Ленина, порождённое его острой реакцией на публикацию 18 октября 1917 года в малотиражной газете «Новая жизнь» — органе крохотной партии социал-демократов — интернационалистов, редактировавшейся Горьким, маленькой, в несколько строк, информации. Она от имени Каменева сообщала о том, что лично он, а также и Зиновьев, в те дни скрывавшийся от полиции, на заседании ЦК 10 октября высказались против вооружённого восстания.

Только и всего. Однако Ленин разбушевался не на шутку. «Чем больше вдумываться, — писал он, — в выступление Зиновьева и Каменева в непартийной (т. е. небольшевистской. — Ю.Ж.) прессе, тем более бесспорным становится, что их поступок представляет из себя состав штрейкбрехерства (? — Ю.Ж.)…

Каменев и Зиновьев выдали Родзянко (с марта 1911 года председатель Государственной думы, два дня, с 27 февраля по 1 марта 1917 года — председатель Временного комитета Государственной думы, передавшего власть Временному правительству. — Ю.Ж.) и Керенскому решение ЦК своей партии о вооружённом восстании и о сокрытии от врага подготовки вооружённого восстания.

Это факт… Ответ на это может и должен быть один: немедленное решение ЦК: «Признав полный состав штрейкбрехерства в выступлении Зиновьева и Каменева в непартийной печати, ЦК исключает обоих из партии» [183] .

Предложение Ленина настолько очевидно не соответствовало породившему его делу, что чины ЦК дружно отклонили то, чего добивался их вождь. Дзержинский предложил ограничиться отстранением только Каменева от политической деятельности, Свердлов отметил: ЦК лишён права исключать кого-либо из партии, а Сталин, заявив, что «исключение из партии — не рецепт», посчитал вполне возможным оставить обоих в ЦК. Всё же сам Каменев в сложившихся обстоятельствах счёл для себя непременным подать в отставку, которая была принята [184] . Правда, на том печальная история не завершилась. 2 ноября пленум ЦК, проходивший при личном присутствии Ленина, «за нарушение партийной дисциплины» всё же исключил и Зиновьева, и Каменева из состава ЦК, но спустя несколько дней это решение отменили.

Внезапно возникший у участников апрельского пленума более чем странный интерес к неизвестным им событиям почти девятилетней давности не только удовлетворили. Он стал фактическим основанием для решения ПБ, принятого 22 апреля. С Каменевым поступили также, как и 18 марта — с Зиновьевым. Без каких бы то ни было оснований его освободили от должности председателя исполкома Московского городского и губернского совета — должности, между прочим, выборной. А на освободившееся место рекомендовали председателя Электромеханического треста К.В.Уханова [185] — по представлению Угланова и, соответственно, Бухарина.

В тот же день была сделана попытка обвинить Каменева и в самом страшном грехе — попытке создания оппозиционной группы далеко от Москвы, в Баку, и опять же не сегодня и не вчера, а в начале 1924 года. Якобы Каменев получал от бывших лидеров давным-давно исчезнувшей «рабочей оппозиции» Шляпникова и Медведева некие материалы, которые в свою очередь переправлял своему зятю Радину в столицу Азербайджана. Это обвинение, выдвинутое ЦКК, ПБ рассмотрело 22 апреля [186] , но, не получив никаких веских доказательств, поспешило о нём забыть.

Ещё один удар по Зиновьеву, также косвенный, был нанесён в июне, когда ЦКК рассмотрел дело Г. И. Сафарова, до января 1926 года — редактора ленинградской газеты «Петроградская правда», органа Ленинградского городского и губернского комитетов партии. Ему никак не могли простить того, что он публиковал ответы Ленинградской парторганизации на вздорные, не имевшие под собой никаких разумных оснований обвинения Бухарина и Угланова в её адрес накануне XIV съезда. Ответы, которые в Москве всячески пытались истолковать как несомненное доказательство существования «ленинградской оппозиции».

Теперь же Сафарова обвиняли в том же, что ПБ позволило себе совсем недавно поставить в вину Зиновьеву и Каменеву — воспоминания о делах давно минувших дней. Оказалось, Сафаров не имел права вспоминать и напоминать другим о том, что Рыков ещё до начала Первой мировой войны выражал солидарность с «ликвидаторами», то есть с меньшевиками, посчитавшими необходимым для российской социал-демократии отказаться от нелегальных методов работы.

Не найдя достаточных оснований для возбуждения дела, президиум ЦКК всё же счёл обязательным 23 июня предупредить Сафарова: так как ему 14 января уже вынесли строгий выговор, то в случае повторения нарушения им устава будет поставлен вопрос о его дальнейшем пребывании в партии. Странную, даже бессмысленную формулировку ПБ поддержало и отметило в своём решении: «Наряду с повторением клеветнических сплетен, распространяемых враждебными партии элементами, т. Сафаров в своём заявлении 5 июля 1926 года легкомысленно прибег к новой инсинуации по отношению к т. Рыкову, обвинив его, что он якобы „бегал к ликвидаторам”, что полностью разоблачено фактическим заявлением т. Рыкова» [187] .